Читать книгу 📗 Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн

Воровство в нефтяной отрасли было не единственным источником незаконного обогащения для бенефициаров режима. Даже важнее была другая форма коррупции, ранее не существовавшая в таких масштабах: индустрия валютных махинаций, возникшая благодаря запутанной системе множественных обменных курсов в Венесуэле. Поначалу такая возможность была открыта для всех. Молодые венесуэльцы, учившиеся за границей, могли подать заявку на получение дешёвых долларов, которыми предполагалось оплачивать учёбу. Тысячи молодых представителей среднего класса быстро сообразили, как обыграть эту систему, что привело к большому притоку венесуэльцев в англоязычные университеты Дублина и его окрестностей. Они приезжали туда, чтобы выпить «Гиннесса», выучить несколько фраз и нажиться на искусственном валютном курсе.

Другие никогда не покидали Венесуэлу, а платили недобросовестным школам за документы, подтверждающие, что они учились за границей. Затем дешёвые доллары можно было обменять на чёрном рынке, получив куда больше венесуэльских боливаров, чем было на них потрачено, и остаться на несколько тысяч долларов в плюсе. Журналист Франсиско Торо называет это массовое участие в мошенничестве «демократизацией клептократии» [99], хотя, конечно, были и более крупные мошенники. Люди с по-настоящему хорошими связями придумали, как запрашивать десятки и сотни миллионов долларов на импорт запчастей, медикаментов, телекоммуникационного оборудования, химикатов, компьютеров. Если Венесуэле нужно было что-то импортировать, кто-то рисовал фальшивые документы и делал незаметные откаты, просто чтобы получить доступ к дешёвой валюте.

Размер убытков никому доподлинно не известен. В 2020 году в Каракасе я оказалась в компании людей, споривших о том, сколько именно денег украл режим — 200 миллиардов долларов, 600 миллиардов? В эту салонную игру играют и в Москве. Хорхе Джордани, экономист-марксист, в прошлом — министр экономики и финансов Чавеса, подсчитал, что общая сумма украденного до 2013 года [100], когда Чавес умер, составила, возможно, 300 миллиардов. Эти потери заметны в самом облике Каракаса. Вокруг венесуэльской столицы разбросано множество совершенно новых, абсолютно пустых многоквартирных домов, возникших, по слухам, как побочный эффект отмывания денег. Когда незаконную наличность некуда девать, люди хранят деньги в стекле и бетоне, надеясь, что цены на недвижимость когда-нибудь снова вырастут. Воздействие коррупции на ландшафт распространяется не только на Каракас: суд Майами предъявил [101] сети венесуэльских чиновников обвинение в отмывании 1,2 миллиарда долларов через покупку недвижимости и прочих активов во Флориде и не только. В расследовании этого и других дел [102] участвуют правоохранительные органы по всему миру.

Долгое время государство Венесуэла скрывало эти махинации не только от закона, но и от суда общественного мнения. Научившись на примере путинской избирательной кампании убеждать мир в своей вере в демократию, Чавес внушил людям внутри и за пределами страны, что его боливарианская революция — на благо простым гражданам, особенно беднякам. Он привлёк знаменитостей и поклонников, особенно из числа крайне левых европейцев. В 2007 году Ханс Модров, последний коммунистический премьер-министр Восточной Германии, сказал мне, что «боливарианский социализм» Чавеса — его величайшая надежда: он воображал, что те же марксистские идеи, которые привели ГДР к краху, всё-таки смогут привести Латинскую Америку к процветанию. Джереми Корбин [103], крайне левый лидер Лейбористской партии Великобритании, хвастался своими встречами с Чавесом и однажды назвал его режим «вдохновением для всех нас, борющихся с затягиванием поясов и неолиберальной экономикой».

Поклонников Чавеса привлекали его антиамериканизм, неомарксизм и эффектный популизм авторитарного лидера — образы, созданные пропагандой. Возможно, некоторые из этих поклонников не знали о коррупции. А если и знали, то им было всё равно. Они игнорировали коррупцию и не придавали ей значения, по крайней мере до тех пор, пока она не обрушила всю экономику.

Упадок начался с нефтяной промышленности. Первый удар пришёлся на 2002–2003 годы [104], когда Чавес вверг отрасль в хаос, уволив девятнадцать тысяч нефтяников во время забастовки и заменив специалистов на лояльных ему людей. Позже цены на сырьевые товары упали; ещё позже администрация Трампа ввела санкции против PDVSA, ускорив крах. Примерно в то же время, из-за валютных махинаций, Венесуэла начала испытывать острый дефицит всего и вся. Миллиарды (а может, и десятки миллиардов) государственных средств растворились, иностранная валюта страны ушла на частные офшорные счета, гиперинфляция ускорилась, а импортные товары исчезли.

Со временем они появились снова, но только для избранных. Когда я была в Каракасе в 2020 году, я видела магазины, торговавшие за твёрдую валюту, где люди, имевшие доступ к долларам, могли купить хлопья Cheerios или кетчуп Heinz. Те, у кого долларов не было, тем временем страдали от недоедания, а то и вовсе умирали от голода. В 2019 году католическая благотворительная организация Caritas подсчитала, что 78% венесуэльцев потребляют меньше пищи, чем раньше, а 41% не ест целыми днями. На врачей венесуэльских больниц оказывали давление, чтобы они не указывали недоедание как причину болезни или смерти. Сусана Раффалли, известный эксперт по продовольственной безопасности, рассказала мне, что в одной из больниц она стала свидетельницей поразительной сцены: родители ребёнка, умершего от голода, пытались отдать Раффалли его тело, так как боялись, что государственные чиновники заберут его и спрячут. Она побывала и в сельском регионе, где дети в полдень уходили из школы, чтобы поохотиться на птиц или игуан, приготовить их и съесть на обед.

Как оказалось, коррупция не была незначительным побочным эффектом боливарианской революции. Коррупция лежала в основе автократии, пришедшей на смену демократии, и венесуэльцы это знали. Именно поэтому в 2013 году, в течение нескольких месяцев после смерти Чавеса и прихода к власти Николаса Мадуро, по всей стране прокатился ряд мощных протестов. Казалось, что это должно стать концом режима, и многие ожидали, что так и будет. Но именно в этот момент на выручку пришла Autocracy, Inc.

Как государству-изгою выжить под санкциями? Помочь могут новые источники финансирования: наркоторговля, незаконная добыча полезных ископаемых, вымогательство, похищение людей, контрабанда бензина. В разное время разные представители венесуэльской элиты перепробовали все эти занятия. Генералы, бывшие министры и сотрудники служб безопасности подозревались в контрабанде кокаина и даже были осуждены [105]. Колумбийско-венесуэльская граница теперь изрыта нелегальными золотыми приисками [106], которые никто не регулирует. По дороге из аэропорта в центр Каракаса по-прежнему похищают людей, и это общепризнанная опасность. Друзья посоветовали мне приехать в светлое время суток.

Но у государства, входящего в Autocracy, Inc., есть и другие варианты. Оно может найти друзей и торговых партнёров из числа прочих стран, попавших под санкции; найти компании, которые не только не беспокоятся о коррупции, но и с удовольствием поощряют её и сами в ней участвуют. Даже когда североамериканские, южноамериканские и европейские компании, напуганные нестабильностью и рисками, начали уходить из Венесуэлы, им на смену — действуя как самостоятельно, так и от имени государства — пришли российские компании. «Роснефть», «Газпром», «Лукойл» и ТНК-ВР (совместное российско-британское предприятие) вложили деньги в венесуэльскую нефть, сельское хозяйство и даже производство. Увеличился субсидированный экспорт в Венесуэлу российского зерна, заменившего зерно, которое раньше поставлялось из США и Канады. Российский экспортный бензин стал единственным доступным бензином в Венесуэле. Кроме того, в Каракас поступили оружие и боеприпасы на сумму около 4 миллиардов долларов, включая сто тысяч автоматов Калашникова, двадцать четыре истребителя и пятьдесят вертолётов.