Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

И для этого грядущего рывка шведской короне отчаянно, до кровавых слез нужно было пополнение. Русские же собрали на театре боевых действий невообразимое количество полков, отлично укомплектованных и сытых. Что же касается Пскова… Ашеберг с горечью признался себе: тактически они, конечно, выиграли, когда смогли занять эту твердыню, но стратегически — проиграли вчистую, загнав лучшую армию в ловушку.

— Значит иначе никак, чтобы Горна не отдать вам? — уточнил фельдмаршал Ашенберг.

— Вы все правильно рассудили, — отвечал Ромодановский, передавая «собойчик» — вареную курицу, яйца, хлеб и огурцы своему врагу.

Глава 5

Псков

22–23 мая 1685 года.

Ровно через час после того, как завершились эти скоротечные, унизительные переговоры в русском лагере, два шведских фельдмаршала сидели друг напротив друга в полутемном, пропахшем сыростью и порохом кабинете псковской ратуши.

Они молчали. С потолка, при каждом далеком разрыве русской бомбы, сыпалась мелкая известковая крошка.

Но фельдмаршал Горн, хмуро глядя на своего главнокомандующего, прекрасно знал, чем вызвано это гнетущее, могильное молчание Ашеберга.

— Но это же будет несмываемый позор для всей Швеции, если вы меня им выдадите, — глухо разорвал тишину Горн. Его руки, лежащие на столе, слегка дрожали. — Вам после такого останется только лишь пустить себе пулю в висок, чтобы не попасть под гнев и суд нашего короля!

— Я призываю вас… я умоляю, чтобы вы добровольно стали заложником русских. Ради спасения армии, — голос Ашеберга был тусклым, лишенным жизни. — Я даю вам свое дворянское слово, клянусь честью, что сделаю всё, чтобы вызволить вас при первой же возможности! Мы обменяем вас на всех русских пленных, что есть в наших гарнизонах…

— Командующий, — Горн горько, надломленно усмехнулся и посмотрел Ашебергу прямо в глаза. — У нас больше нет столько русских пленных. Я сам на прошлой неделе отдал тайный приказ перебить их всех в подвалах. Чтобы лишних ртов в осажденном городе было меньше. Нам не на кого меняться.

Ашеберг побледнел и тяжело, со свистом втянул в себя воздух. Он прекрасно понимал, чем, по логике офицерской чести, должен был закончиться этот разговор. И следующее решение давалось старому вояке крайне сложно. Душа противилась предательству.

— Выпьем! — резко предложил главнокомандующий. Не дожидаясь, пока потрясенный Горн выразит свое согласие, он схватил серебряный кубок и одним глотком, проливая рубиновые капли на измятое жабо, опрокинул в себя почти полную чашу кислого вина.

— Отобьемся! — упрямо, но уже не так чтобы уверенно, словно пытаясь убедить самого себя, произнес Горн, инстинктивно пододвигая к себе шпагу. — С нами Бог, не с этими же дикими лесовиками?

Ашеберг снова тяжело, обреченно вздохнул. Стер вино с губ и долгим, нечитаемым взглядом посмотрел на своего соотечественника, чья судьба была только что предрешена.

— Ночью отправитесь с командой инженеров и строителей, чтобы восстановить тот разрушенный бруствер. Тот самый участок обороны, через который русские сегодня прошли столь легко, словно прогуливались у себя в московском саду, — не глядя в глаза Горну, глухо произнес главнокомандующий Ашеберг.

Фельдмаршал Горн нахмурился. Приказ звучал абсурдно.

— Почему именно ночью? Почему просто не усилить эту брешь свежими солдатами и не насытить ее уцелевшей артиллерией прямо сейчас? У нас еще есть пушки в резерве, — резонно возразил Горн, пытаясь поймать бегающий взгляд своего командира.

— Выполняйте приказ! Или вы не знаете, что днем русские стрелки отстреливают любого, кто взбирается на брустверы? — неожиданно нервозно, срываясь на фальцет, выкрикнул Ашеберг, ударив кулаком по столу так, что жалобно звякнул серебряный кубок.

Как только стемнело, и на Псков опустилась густая, сырая балтийская ночь, Горн, скрепя сердце, действительно отправился на передовую.

Ашенберг был прав. Идти туда днем было чистым самоубийством — русские стрелки с дальнобойными нарезными ружьями, которых здесь называли винтовальниками, лютовали на позициях. Они могли играючи, с безопасного расстояния выкосить всю строительную бригаду за четверть часа. Поэтому Горн повел людей под покровом темноты на тот самый злополучный, развороченный бомбами участок обороны.

Фельдмаршал, уже давно пришедший в себя и практически не чувствовавший последствий недавнего тяжелого падения (полученного в ходе внезапной русской атаки), тяжело дыша, залез на осыпающийся песчаный бруствер. Опершись на эфес шпаги, он стал напряженно всматриваться во мрак.

Ему как опытному военачальнику было решительно непонятно: почему русские так и не развили свой дневной успех? Они же прорвали линию! Имея все возможности хлынуть в город, они почему-то откатились. И почему сейчас вокруг Пскова стоит эта зловещая, мертвая тишина? Самым оптимальным, хрестоматийным решением для русских сейчас был бы ночной штурм. Они же умеют это делать.

Переговоры, как Горн понимал, закончились ничем, сдавать город он не собирался. Так почему враг медлит?

Фельдмаршал до боли в глазах всматривался в ничейную полосу. В бледном свете выглянувшей из-за туч луны он разглядывал кусты, рытвины, земляные кочки… и вдруг поймал себя на мысли, что находит их какими-то неправильными. Неестественными.

— Что-то тут не то… — одними губами пробормотал он себе под нос.

Многолетняя звериная чуйка старого вояки внутри фельдмаршала завопила сиреной. Волоски на затылке встали дыбом. Он уже открыл рот, чтобы отдать спасительный приказ немедленно изготовиться к бою, а самому рвануть прочь, под защиту каменных крепостных стен, как вдруг…

Кочки и изломанные кусты ожили.

Земля зашевелилась. Покрытые грязью, обмотанные ветками и пожухлой травой фигуры стали бесшумно вырастать из-под земли, словно жуткие лесные эльфы и тролли из древней скандинавской мифологии. Это были русские «ползуны». И тут же ночную тишину разорвал множественный, сухой щелчок спускаемых тугих тетив. В ход пошло бесшумное, но смертоносное оружие — легкие многозарядные боевые арбалеты.

Стоящие у подножия бруствера шведские офицеры из свиты Горна даже не успели вскрикнуть. Они рухнули в грязь, пробитые короткими гранеными болтами, впившимися в их тела как в плотную перину. Команда строителей, увидев, как из тьмы восстают демоны и убивают их командиров, в панике побросала лопаты и бросилась врассыпную.

Горн тоже был готов побежать. Жить хотелось отчаянно. Но он стоял на самом гребне высокого бруствера. Быстро спуститься с него можно было только одним неблаговидным способом: нырнуть рыбкой вниз и позорно скатиться кубарем в спасительную траншею?

Возможно, тогда у него и были бы шансы уйти живым. Но вековая дворянская гордость, вбитая с молоком матери, не позволила фельдмаршалу унизиться перед врагом. Он с лязгом обнажил длинную шпагу, встал в стойку и приготовился принять свой последний бой на вершине холма.

Но красивого поединка не вышло. Из темноты вынырнула тень, и тяжеленный, набитый мокрым песком мешок с глухим хрустом обрушился прямо на голову шведского командующего.

В глазах Горна вспыхнули звезды. Он потерял равновесие и всё же скатился с бруствера — но не назад, к своим, а вперед, прямо в объятия врага. На дне воронки его тут же подхватили чьи-то железные, цепкие руки, скрутили и поволокли волоком в сторону русского лагеря.

И тут шведский караул, наконец, опомнился. Из ближайшей траншеи, освещая путь факелами, на выручку своему командиру с яростным ревом бросился дежурный взвод гренадеров.

— Бах! Бах! Бах!

Ночную тьму разорвали ослепительные вспышки. Это русские диверсанты привели в действие ручные гранаты. Густое облако едкого белого дыма, начиненное рваными кусками чугуна, ударило прямо в лицо бегущим шведам. Первые ряды спасателей рухнули, заливая землю кровью.

Оставшиеся в живых шведы с примкнутыми штыками ворвались в дым. Завязалась страшная, безмолвная рукопашная схватка. Русские «ползуны», прикрывая отход той группы, что тащила бесчувственного Горна, работали страшно и деловито. Они не стреляли, чтобы не привлекать лишнего внимания артиллерии, они резали. Умело, профессионально, со знанием дела, словно бы опытные работник на скотобойне.