Читать книгу 📗 Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович

— Это замечательно, — стражник, надев «плюсовые» очки, начал вчитываться в бумагу. Делал он это неторопливо, с чувством, наслаждаясь каждой минутой исполнения обязанности. Здесь и сейчас он — власть. Или считает себя таковой. Захочу — пущу, не захочу — разверну.

Стражником был мужчина лет сорока пяти, кряжистый, с обветренным лицом и усами, закрученными в два тугих кольца, будто он всю жизнь готовился к параду, да так и не дождался. Шинель на нём сидела ладно, хоть и с чужого плеча, — подбитая хлопком, она топорщилась на груди, отчего фигура казалась ещё более внушительной. Сапоги начищены до такого зеркального блеска, что в них можно было глядеться, как в тёмную воду, — это выдавало в нём человека, для которого форма была не просто одеждой, а смыслом бытия.

Печать Севастопольской Управы он рассматривал через большое увеличительное стекло в медной оправе. Водил им вдоль и поперёк, будто надеялся выудить из бумаги тайную крамолу. Но крамолы не было — печать как печать, с прежних времён: двуглавый орёл, лавры, якоря. Не найдя, к чему придраться, он со вздохом вернул приглашение Булгакову. Вздох этот был глубокий, с надрывом: эх, не судьба сегодня показать свою власть.

— Добро… Добро пожаловать в славный город Севастополь, оплот великой, единой и неделимой России, — произнёс он фразу, очевидно затверженную и заезженную, но произнёс с такой торжественностью, будто самолично основал этот город при государыне Екатерине.

Булгаков аккуратно свернул приглашение вчетверо, вложил его в бумажник, бумажник поместил во внутренний карман пиджака, а карман застегнул на пуговку и на английскую булавку. Для верности.

Стражника это обидело. Глаза его за очками сделались большими и колючими.

— У нас карманников нет, — сказал он наставительно, с укоризной. — Севастополь — не Одесса и не Ростов-папа. Здесь порядок.

— Это не от карманников.

— Да? А от кого же?

— От крокодилов, вестимо. В Севастополе нет крокодилов?

Стражник поперхнулся. Он ещё не решил, издевается над ним приезжий или просто сумасшедший. Сейчас сумасшедших вокруг преизобильно. Да и не мудрено, от такой-то жизни. Однако человека с приглашением от Управы обижать не следовало. И потому стражник только хмыкнул, поправил ремни и сделал шаг в сторону, пропуская проезжего.

— Нет, конечно, — буркнул он уже вдогонку. — Крокодилов у нас не водится. Только катраны в море.

— И не будет, — обернувшись, веско сказал Булгаков, — пока я держу бумажник под надзором. Он, бумажник, крокодиловой кожи, и запросто оборачивается натуральной рептилией. — И тут он подмигнул левым глазом. А мог бы и правым, но для правого не нашлось настроения.

На улице он огляделся. Полуденный город радовал. Не Киев, конечно, зато море! Здесь, на Екатерининской улице, моря видно не было, но оно чувствовалось везде: в воздухе, в небе, и даже лица прохожих были какие-то морские — спокойные, с прищуром, будто они привыкли смотреть вдаль, за горизонт. Дома здесь лепились друг к другу, как гнёзда на скалах, а кое-где на стенах ещё виднелись следы недавних обстрелов — шрамы от осколков, замазанные кое-как, но не зажившие. Город жил, дышал, торговал, ссорился, мирился, и во всём этом чувствовалась та особенная, приморская живость, которая так не похожа на степную неторопливую негу или на московскую деловитую спесь.

Правильно он сделал, что приехал.

На пути попалась извозчичья биржа. Кстати, кстати. Вид лошадей говорит о благосостоянии города куда лучше, чем газетные статейки, что печатаются на серой бумаге и пахнут типографской краской пополам с враньём.

Лошади стояли в ряд — низкорослые, большеголовые, с тусклой шерстью. И сами извозчики по прежней, довоенной мерке были плохонькими, но прежняя мерка приказала долго жить. По нынешним же временам очень даже прилично. Лучше, чем во Владикавказе. На самую малость, но лучше. Хоть сбруя не из рваных верёвок, а из настоящей кожи, хоть пролетки чистые, хоть в глазах у возниц есть какой-то живой интерес.

— Куда прикажете, барин? — спросил один из них, молодой парень в картузе, сдвинутом набекрень. Он держал вожжи нетвёрдо, видно, недавно сел на козлы.

— Кабаре «Гнездо» знаешь?

— Как же, как же. Двугривенный, и в момент доставлю.

— Двугривенный?

— Серебром, да. Можно и медью, — парень ухмыльнулся, показав неровные зубы. Но пока все зубы, что нынче редкость.

— Мелких, братец, нет. А бумажными сколько?

Тут к ним подошел гимназист, с повязкой на плече — белая тряпица с красной буквой «Д». Мальчишка лет семнадцати, тонкий, длинношеий, с кадыком, который ходил ходуном, когда он говорил. Фуражку держал под мышкой, волосы были светлые, зачёсанные гладко, но один упрямый вихор всё равно лез на лоб.

— Чем я могу помочь, господин приезжий?

— По мне так видно? — спросил Булгаков, вскинув бровь.

— Чемодан, и пальто деми. Здешние так не ходят. Через пару часов будет жарко, в пальто-то. Да и походка у вас не наша — широкая, киевская, что ли.

— Впечатляет. Вот нужно мне в кабаре «Гнездо», а двугривенного нет.

— С вас двугривенный запросили?

— Именно.

Гимназист повернулся к извозчику. И тут Булгаков заметил, что взгляд у паренька совсем не детский — тяжёлый, пристальный, каким смотрят люди, успевшие наглядеться всякого.

— Бляха шестнадцать? Иван Кузьмич? Опять нарушаешь?

Извозчик съёжился, будто его окатили ледяной водой.

— Да я шутейно, шутейно.

— И я шутейно. На завтра наряд на третий госпиталь. К восьми ровно. Опоздаешь — ну, сам понимаешь, что будет.

Извозчик снял картуз, прижал его к груди, и лицо его вдруг сделалось жалким, измятым, как старая тряпка.

— Эх, — выдохнул он и махнул рукой. — Вот такие, барин, у нас теперь порядки. Завтра буду весь день раненых развозить, а дома жена голодная и детки. Я ж не со зла, господин гимназист, я ж от нужды.

— А в чём, собственно, дело? — спросил Булгаков, доставая портсигар. Папиросы были контрабандные, с золотым ободком, но гимназист скользнул по ним равнодушным взглядом.

— В жадности. У нас в городе строгая такса — днём за версту пять копеек, ночью, после заката, — десять. А кабаре «Гнездо» — следующий дом, видите? Екатерининская восемь. Тут вам идти две минуты. На извозчике — пятачок. А он с вас двугривенный просит, вчетверо. За нарушение — наряд на общественные работы. Иван Кузьмич у нас уже третий раз попадается. Завтра будет при госпитале, раненых возить, или что еще велят. За двадцать копеек серебром на весь день.

Булгаков посмотрел на извозчика. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел в землю. Лошаденка его смотрела мирно, госпиталь, так госпиталь, нам, лошадкам, всё одно.

— Строго тут у вас.

— Без строгости нельзя, — серьёзно ответил гимназист, — время военное. Кругом шпионы, спекулянты, дезертиры. А мы — последний оплот. Вон, — он кивнул в сторону порта, — на рейде английские миноносцы стоят. Говорят, ими и держимся, но это не так. Самим нужно быть твёрдыми. Красные уже под Перекопом. Так что извините, но порядок мы держим.

— Так где, говорите, это самое «Гнездо»?

— Следующий дом, желтого цвета. Вход с улицы.

Булгаков шел по Екатерининской, мимо домов с колоннами, мимо апрельских акаций, только пробуждающихся к жизни. Моря по-прежнему не было видно, но дыхание его чувствовалось всё сильнее — солёное, влажное, с нотками водорослей и рыбы.

Булгаков шёл и думал: правильно, правильно он сделал. Нечего ему делать ни в Киеве, ни в Грозном, ни во Владикавказе. Выбор простой: либо Юг, либо Север. Но на Севере красные, а красным нужно что-то совсем уж простое, дважды два четыре, а это в целом мире давно всем известно. Ему же хотелось если не сложного, то интересного обязательно. Вот как здесь, где всё чужое, незнакомое, гимназист с тяжёлым взглядом, извозчик, торгующий совестью за двугривенный, невидимое море, которое точит берег и не спрашивает, хочет он этого или нет.