Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

Я — тоже.

Но одно я знал точно: к понедельнику у меня будет справка по дамбе. А через месяц — паводок. И между этими двумя точками — окно, в которое я должен успеть протолкнуть хотя бы минимальные работы. Потому что если дамба не выдержит — нижний город затопит. А если нижний город затопит — двадцать пять тысяч человек узнают, что городской голова знал, и не сделал ничего.

Вот этого — я допустить не мог. Не потому что я хороший человек. А потому что я чиновник, и если есть одна вещь, которой меня научили тринадцать лет в администрации Нижнеярска, — это то, что ответственность за катастрофу, которую можно было предотвратить, всегда падает на того, кто подписал бумагу. Или не подписал — когда должен был.

Ерофей ждал у крыльца. Я сел в дрожки.

— Домой, — сказал я.

И подумал: нет. Не домой. В бой.

Глава 5

Из дрожек город — одно. Пешком — совсем другое.

Из дрожек ты видишь фасады, крыши, общий силуэт — и думаешь: ну, уездный город, бывало и хуже. Пешком ты видишь щели между досками мостков, и трещины в стенах, и крысу, которая неторопливо пересекает Торговую улицу, и никто не обращает внимания, потому что крыса — это элемент городского пейзажа, как фонарь или тумба, и она здесь на тех же правах, что и городской голова, только, пожалуй, полезнее.

Шестого марта — пятница, шестой день в чужой жизни — я вышел из дома пешком. Без Ерофея, без дрожек. Прохор проводил до двери и остался на крыльце — я видел, как он стоял и смотрел мне вслед, и по его прямой спине было понятно: он не одобряет, но возражать — не его дело.

Соборная площадь. Я прошёл её неспешно, как прохожий, — а не проехал, как городской голова. Булыжник — неровный, с выбоинами, в которых стояла талая вода. Торговая улица — главная коммерческая артерия: лавки, вывески, запах кожи и дёгтя. Бакалея Морозкина — аккуратная, с чистыми стёклами, единственная на всю улицу, где витрина не была заставлена ящиками. Запомнить: Морозкин — человек порядка. Это характер.

Дворянская улица — четыре каменных дома и двенадцать деревянных. Каменные — жёлтые, с колоннами, подражающими Петербургу, но подражающими так, как провинциальный актёр подражает столичной звезде: с энтузиазмом и без таланта. Деревянные — добротные, с резными наличниками, с палисадниками за заборами. Это — приличная часть города. Чиновники, отставные офицеры, две вдовы с пенсиями.

Гостиный двор я уже видел — сорок лавок, восемь заколочены. Сегодня я зашёл внутрь. Длинный крытый коридор с лавками по обе стороны, свет — из окон под крышей, пыльный, тусклый. Торговали: мануфактурой (ткани, нитки, пуговицы), бакалеей (чай, сахар, мука, крупа), скобяным товаром (гвозди, петли, замки), галантереей (ленты, платки, мыло). Лавки — маленькие, тёмные, с прилавками, заваленными товаром. Продавцы — мальчишки-приказчики в фартуках, кланяющиеся каждому входящему. Запах: пыль, ткань, мышиный помёт.

Базарная площадь — другое дело. Тут было людно, шумно и грязно с той бесстыдной откровенностью, с которой бывает грязно в местах, где никому не приходит в голову стесняться. Площадь была немощёная — утоптанная земля, в марте превращённая в месиво. Ряды: мучной, мясной (в Пост — пустоватый, но рыба была), овощной, горшечный. Телеги, лошади, крик, торг, перебранка. Баба в тулупе продавала калачи — на лотке, прикрытые холстиной.

— Почём калачи, бабушка? — спросил я, остановившись.

Баба — широколицая, румяная, лет пятидесяти, в платке, завязанном узлом подо лбом, — посмотрела на меня снизу вверх.

— Три копейки, батюшка. Свеженькие, нонче пекла. А вы кто будете?

Я достал из кармана пятак — медный, позеленевший, — и положил на лоток.

— Стрешнев. Городской голова. Сдачи не надо.

Торговка открыла рот. Закрыла. Перекрестилась.

— Ой! Господи! Простите, Павел Андреич! Калач — бесплатно! Что вы, что вы, не надо денег!

— Нет, — сказал я. — Возьмите. Голова — не барин, а слуга города. А слуга за калач платит.

Торговка смотрела на меня так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-китайски, — с тем восхищённым непониманием, которое бывает при столкновении с невозможным. Городской голова. Пешком. На базаре. Покупает калач. Платит. Говорит «слуга города». Ни одно из этих слов по отдельности не было безумием, но вместе они складывались в картину, которая не влезала ни в какую раму.

Я откусил калач — горячий, хрустящий, с привкусом печного жара, — и пошёл дальше. А за спиной уже слышал: «Маньк, видала? Голова, сам голова, калач купил! За пятак! И сдачи не взял!..» К вечеру об этом будет знать весь базар. К завтрашнему утру — весь нижний город. Репутация — единственный ресурс, который здесь работает быстрее денег.

Калач, к слову, был фантастический. Такого вкуса хлеба я не ел никогда — ни в двадцать первом веке, ни, полагаю, в двадцатом. Мука, вода, соль, дрожжи, печь на дровах. Всё. И это «всё» было лучше любой пекарни в Нижнеярске, потому что здесь не было ни улучшителей, ни консервантов, ни упаковки в пластик — была только баба, которая встала в четыре утра и затопила печь.

Седьмого марта я пошёл в нижний город. Пешком. Один.

Прохор попытался остановить — не прямо, а обходным манёвром, как умеют слуги, прослужившие четверть века:

— Павел Андреич, к нижнему городу — не по чину-с. Туда приличные люди не ходят-с. Разве что в карете, и то нечасто.

— Ноги у меня есть, Прохор. И глаза.

— Есть, батюшка, есть. Только глаза-то лучше беречь — там такое увидите, что и не хотели бы-с.

Я пошёл.

Спуск от верхнего города к нижнему шёл через Лесной овраг — тот самый, с мостом из двух брёвен и досок, по которому я ехал на дрожках и молился, хоть и не умею. Пешком было не легче: доски хлюпали, одна — треснутая, держалась на честном слове и ржавом гвозде. Под мостом — овраг, мелкий, с талой водой и мусором: какие-то тряпки, кости, битая посуда. Мост был единственной связью между двумя половинами города — и он был аварийным.

Записываем. Крупными буквами.

Нижний город я видел из дрожек — но из дрожек видишь верхушки. Пешком — нырнул внутрь. Кузнечная слобода: узкая улица между деревянными домами, грохот молотов из кузниц, запах калёного железа и угля, искры, летящие из распахнутых дверей. Кузнец — бородатый, в кожаном фартуке, руки чёрные — бил по наковальне и не обернулся. Мальчишка-подмастерье качал мехи и смотрел на меня круглыми глазами: барин в сюртуке, пешком, в Кузнечной слободке — зрелище.

Рыбацкая слобода — запах рыбы, тяжёлый, маслянистый, проникающий во всё. Сети — развешены на кольях, на заборах, на верёвках между домами, — и в этих сетях, казалось, застрял сам воздух. Дома — низкие, вросшие в землю, с крышами, покрытыми дранкой, — и дранка местами сгнила, и через дыры виднелось небо. Дети — босые, чумазые, в рубахах, которые когда-то были белыми. Девочка лет шести сидела на крыльце и грызла сушёную рыбу. Босая. В марте. Температура — около нуля, может, чуть выше.

Я остановился у колодца. Заглянул: тёмная вода, грязная, с какой-то плёнкой на поверхности. Принюхался — и отшатнулся. Запах — фекальный, тяжёлый. Выгребная яма — я обернулся и увидел — стояла в пятнадцати шагах. Без крышки. Без ограждения. Без единого признака того, что кто-то когда-либо задумывался о расстоянии между источником питьевой воды и источником кишечных инфекций.

Холерный котёл. Тифозная бомба. Любой эпидемиолог двадцать первого века, увидев это, лёг бы на землю и заплакал. Я не лёг — но запомнил. Мысленно пометил на карте: «колодец №… — непригоден, загрязнён фекальными водами, рекомендация — закрыть, выкопать новый на расстоянии не менее тридцати сажен от ближайшей выгребной ямы». Это была рекомендация из учебника по коммунальному хозяйству, который я листал от бессонницы в две тысячи девятнадцатом. Кто бы мог подумать, что пригодится.

Солдатская слобода — казармы, пустыри, заборы. Тише, чем в Кузнечной и Рыбацкой, — здесь жили отставные, вдовы, бедный мещанский люд. Дома — не лучше, но чуть опрятнее: видно, что хозяева пытаются.