Читать книгу 📗 "Афоня. Старая гвардия. Дилогия (СИ) - Гуров Валерий Александрович"

В детстве у меня была бабуля — царство ей небесное. Женщина она была старая, из тех, кто родился и вырос при царе, при Николае. Для меня, пацана, это вообще казалось чем-то былинным, из сказок или из учебников по истории, но для неё это была просто жизнь.

Всю свою долгую и, чего уж там, непростую жизнь бабуля прожила в деревне. Настоящей деревне, не в пригороде и не в посёлке, а именно в деревне. Той, что с печью, огородом, сеновалом и дорогой, по которой весной без сапог лучше было не соваться. В большом городе она так и не была ни разу. Ни в столице, ни даже в областном центре. Мир для неё заканчивался на ближайшей станции и базаре по воскресеньям.

Так вот когда я приезжал к ней летом, пацаном, она иногда такие словечки мне вворачивала, что я сидел да глазами хлопал. Слова, вроде бы, русские, а смысл — как в тумане. И вот так скажет, глянет на моё недоуменное лицо, и только рукой махнёт: мол, вы, молодёжь, всё равно не поймёте.

Тогда я это списывал на возраст, на старину, на разницу поколений. Но сейчас, сидя на заднем сиденье полицейского автомобиля, я вдруг поймал себя на чётком ощущении дежавю.

Менты говорили на русском языке. На моём языке. Почти все слова я знал. Но вот смысл некоторых фраз ускользал целиком. «Интернет», «видос», «форсить»… Эти слова звучали так, будто их вообще не должно было существовать.

Особенно меня зацепило одно. Между делом, как что-то само собой разумеющееся, они сказали, что на телефон можно что-то снимать.

Снимать… на телефон. Я даже мысленно хмыкнул. Представил себе трубку и диск. Можно говорить, можно слушать, а ещё иногда он противно трезвонит, хуже будильника. Всё. Точка. А тут, выходит, он ещё и картинку умеет записывать. Да ещё такую, что что-то там взрывает.

Я, конечно, уже сообразил, что телефоны теперь изменились до неузнаваемости — это вот те самые коробочки плоские, из которых даже антенны не торчит. Да и вон как ловко Кирилл обращался со своим телефоном в каюте, будто это продолжение его руки… В общем, удивляться тут уже будто и нечему.

Ясно только, что разбираться во всём этом придётся основательно. Потому что мир явно стал другим, и делать вид, что ничего не изменилось, — самый короткий путь к неприятностям.

Ну, так нам и не привыкать, всё время что-то сыпется на голову. С «дерьмократией» мы когда-то тоже «разобрались» — и никто особо не спрашивал, хотим мы этого или нет. Просто поставили перед фактом — жить теперь будем так.

А всё-таки ведь ничего, как-то сориентировались тогда. Вообще, если по-честному, русский человек — существо удивительно живучее. Разберётся и приспособится, хоть его в печку сунь. Может, не сразу, может, с матом и перекосами, но разберётся обязательно. Это я знал твёрдо, на собственном опыте.

Если, скажем, русского человека вдруг отправить в ад, то уже на следующий день он там баню соорудит, дрова где-нибудь добудет и шашлычок сварганить. А ещё найдёт, с кем выпить, и обязательно объяснит местным, «как тут у вас всё неправильно устроено». Такой уж у нас характер — не сдаваться и не ныть, а обживаться даже в… самых безнадёжных условиях.

Это да. А вот что именно я буду говорить в ментовке, когда меня там начнут допрашивать? Как объяснять, каким это растаким образом я оказался в нескольких километрах от берега и при этом выжил?

Я прекрасно понимал, что это вопрос щепетильный. Очень. И если начать отвечать на него всерьёз, по-честному, то я сдам себя с потрохами уже на втором предложении. Что сказать, про советский корабль врезать сразу? Ведь начнёшь юлить, и всё к этому придёт, особенно если попадётся тот, кто знает, как задавать вопросы.

Я немного ещё поразмыслил, взвесил варианты… и пришёл к выводу, что самый разумный выход здесь — это амнезия. Причём не частичная, а полная.

Ничего не помню. Очнулся — и всё. Как тут оказался — не знаю. Что было до этого — черт бы знал.

Если играть эту карту аккуратно, без переигрывания, оставался вполне неплохой шанс, что меня либо отпустят из отдела, либо передадут медикам. А это уже куда лучше, чем попытки объяснять ментам вещи, которые даже для меня самого выглядели бы как бред сумасшедшего.

Тем более что замёрз я и вправду знатно. Меня до сих пор потряхивало, и риск схлопотать воспаление лёгких был вполне реальным. В моём возрасте такие вещи — совсем не шутка. Хотя, справедливости ради, я всё больше ловил себя на мысли, что тело у меня ведёт себя как-то… не по-стариковски. Ни ломоты привычной, ни той вялости, к которой я за последние годы успел привыкнуть, которую уже автоматически, стиснув зубы, каждый день перебарывал.

Интересно, интересно. Теперь нужно, чтобы из отдела меня просто отпустили.

Мент за рулём, не отрывая взгляда от дороги, лениво потянулся рукой к панели и включил музыку. Салон тут же наполнился звуком — кто-то читал стихи под ритм. Не помню, как такая манера называется, негры вот так делали, которые американские…

Я машинально перевёл взгляд вперёд — и только сейчас по-настоящему рассмотрел приборную панель форда. Я уже даже и не удивился, когда увидел перед собой хренову панель управления какого-то космического корабля.

Куча кнопок, переключателей, экранчиков, подсветка, какие-то шкалы, индикаторы, символы. Все это светилось, мигало, жило своей собственной жизнью. Казалось, нажми не туда — и либо катапульта сработает, либо двигатель в гиперпространство нас унесёт. В моё время всё было куда проще: спидометр, тахометр, пара лампочек — и поехали.

А тут… корабль, не иначе.

Из динамиков тем временем продолжал звучать голос — уверенный, жёсткий, с какой-то внутренней злостью. Читал мужик, но явно не негр, а если и негр, то обрусевший.

— Не забывай свои корни… — чеканил голос.

Слова… слова мне понравились. Правильные слова.

— Не забывай свои корни, помни, есть вещи на порядок выше…

Я даже слегка кивнул сам себе. Хорошо, хорошо. В этом мире, значит, не всё потеряно. Хоть кто-то ещё помнит, что есть вещи на порядок выше бабла, шкурных интересов и личного комфорта. Патриотические стихи, значит. Правильно поёт, или читает, этот пацан — так и надо.

И тут вдруг сержант, сидящий за рулём, резко поморщился и бросил:

— Выключи это… тошно слушать.

Лейтенант молча протянул руку к панели, но я не выдержал и спросил, искренне удивившись:

— А почему тошно-то? Чем тебе патриотические стихи не угодили?

Сержант коротко усмехнулся, будто ждал этого вопроса, и охотно ответил:

— Афанасий Саныч, вы, видать, просто не в курсе расклада. Такие вот «патриоты» свои корни действительно не забывают… только не в России.

— В смысле? — я нахмурился.

— В самом прямом, — продолжил сержант. — Корни у них в Португалии, на Кипре… А тут — стихи, лозунги и правильные слова. Так что не верю я таким ни хрена. Особенно сейчас, когда поддержка стране нужна по-настоящему.

Лейтенант тяжело вздохнул, подтверждая слова напарника, и, не глядя на меня, просто нажал на кнопочку, меняя волну. Ловить её и подстраиваться было не надо, но я уже не об этих чудесах думал.

Что это он сказал? Внутри медленно поднималось тяжёлое, знакомое чувство. Что со страной? Опять? Опять эта фашистская гадина свои когти точит?

Я уже нахмурился, морально готовясь услышать неприятный ответ, но задать вопрос так и не успел.

Потому что в этот самый момент машина плавно притормозила, и впереди в свете фар показались ворота. Мент за рулём дважды коротко просигналил. Звук эхом прокатился по двору, и через несколько секунд со знакомым, тяжёлым скрипом створки начали медленно расходиться в стороны.

Я сразу отметил, что ворота были старые. Металлические, толстые, и проворачивались они с характерным звуком, который я помнил ещё с прежних времён. Такие ворота всегда скрипели так, будто жаловались на жизнь. Ну хоть в чём-то стабильность… А то уж больно много нового за один вечер навалилось.

Машина неспешно заехала внутрь двора. Я выглянул в окно и сразу понял — само здание отдела тоже было из старых. Советская постройка в два этажа, крошащийся кирпич, местами потемневший от времени и сырости. Окна небольшие, решётки простые, не декоративные, а именно рабочие — чтобы держали, если что.