Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

— Фёдор Игнатьич, — я посмотрел ему в глаза, — я не ищу виноватых. Я хочу знать, как обстоят дела. Чтобы впредь — по-другому. Вы понимаете?

Долгий взгляд. За пенсне — работа механизма. Сычёв взвешивал: риски, выгоды, вероятности. Новый Стрешнев — тот, который приходит к восьми, сидит до ночи, изучает бюджет, ходит в нижний город пешком, — этот Стрешнев говорит «впредь по-другому». Что это значит? Что откатов больше не будет? Или что откаты будут, но другие? Или — третий вариант, самый невероятный — что городской голова действительно хочет навести порядок?

Сычёв решил.

— Как скажете, Павел Андреевич-с.

Ушёл. Вернулся через двадцать минут — с двумя папками, тяжёлыми, перевязанными тесёмками.

— Вот-с. Подряды за семьдесят девятый, восьмидесятый и текущий год. Контракты, акты, расчёты-с.

Я взял. Он стоял.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Можете идти.

Он не ушёл. Стоял у двери, и в его маленьких глазах за пенсне было что-то, чего я раньше не видел: не осторожность, не расчёт, — а надежда. Маленькая, трусливая, привычная прятаться — но надежда.

— Павел Андреевич-с, — сказал он тихо, — если вы взаправду… впредь по-другому… то я бы хотел, чтобы вы знали: я здесь двенадцать лет-с. И я помню все цифры. Все-с.

Это было предложение. Осторожное, дрожащее, готовое отскочить при первом признаке опасности — но предложение. Сычёв протягивал руку. Не дружбы — партнёрства. Партнёрства двух людей, которые оба знают, что в бумагах нечисто, и один из которых — впервые за двенадцать лет — сказал, что хочет это изменить.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич, — сказал я. — И я это ценю.

Он кивнул. Ушёл. Дверь тихо закрылась.

Досье на Сычёва — мысленное, внутреннее: «Фёдор Игнатьич Сычёв. 53 года. Хитрый, осторожный, трусоватый, но профессионален до мозга костей. Знает всё. Боится всех. Но — устал бояться. Переходит от нейтралитета к осторожному союзничеству. Условие: безопасность. Гарантия: результат. Слабое звено: трусость. Сильная сторона: память. Оценка: ресурсный человек. Нужен. Беречь».

Вечер. Кабинет в управе. Свеча — уже вторая, первая догорела. Передо мной — четыре документа, разложенные веером:

Первый — тетрадка Стрешнева. Теневая бухгалтерия. 4 470 рублей откатов за три года.

Второй — ведомости подрядов из управы. Официальные контракты. Общая сумма подрядных работ за три года — 29 800 рублей. Подрядчик — один: Мельников Пётр Ильич. Монополия.

Третий — расписка Цукермана. Долг — 8 000 рублей. Личный. Из проигрышей в карты, если верить дневнику: три записи «проиграл у Гордеева» за полгода, суммы — от 40 до 200 рублей за вечер. Копились. Набрали. Перезанял у Цукермана, чтобы покрыть, — и не вернул.

Четвёртый — расписка от Козлова. 2 000 рублей «в счёт условленного». Что именно «условлено» — я пока не знал. Но в тетрадке Стрешнева, на последней странице, карандашом, мелко: «Козл. — земля у оврага — Г.» «Г.» — Гордеев? Земля у оврага — городская? Если городской голова перевёл городскую землю на подставное лицо за две тысячи — это уже не откат, это уголовщина. Это — каторга.

Но это — потом. Сейчас — итоги.

Я взял карандаш и начал писать — на чистом листе, крупно, для себя:

Финансовое состояние Стрешнева:

Доходы (легальные): — Жалованье городского головы: 3 000 ₽/год — Торговый доход (лавка? аренда?): ~2 000–3 000 ₽/год (предположительно) — ИТОГО легальных: ~5 000–6 000 ₽/год

Расходы (обязательные): — Содержание дома, слуг, детей: ~3 500–4 000 ₽/год — Долг Цукерману (проценты): ~960 ₽/год (12% годовых на 8 000) — ИТОГО обязательных: ~4 500–5 000 ₽/год

Свободных: ~500–1 500 ₽/год

Долги: — Цукерману: 8 000 ₽ (+ набегающие проценты) — Козлову: 2 000 ₽ (или наоборот — Козлов должен Стрешневу? Непонятно)

Откаты (прекращены): были ~1 500 ₽/год. Больше не будет.

Вывод: без откатов — едва хватает на жизнь. Долг Цукерману — удавка. Гасить его при нынешних доходах — 5–6 лет, если экономить на всём. Или — нужен дополнительный источник дохода.

Я смотрел на эти цифры и думал: любой финансовый консультант двадцать первого века сказал бы — банкрот. Реструктуризация долга, сокращение расходов, поиск дополнительного дохода. Стандартный кейс.

Только в девятнадцатом веке нет финансовых консультантов. Нет реструктуризации. Нет банкротства физических лиц. Есть ростовщик Цукерман, который придёт за деньгами — и которого нельзя послать, потому что он имеет право обратиться в суд, а суд — арестовать имущество. Есть Гордеев, который знает о тетрадке — или догадывается, — и может использовать это как рычаг. Есть Мельников, который нервничает, потому что подряды застопорились. И есть женщина в Москве с пятилетним мальчиком, которая ждёт денег, которых нет.

А ещё — есть город. Двадцать пять тысяч человек, которым я должен починить дамбу, колодцы, мост и каланчу. На три тысячи рублей. Которых тоже, строго говоря, нет — потому что полторы из них обещаны Мельникову на ремонт ратуши, и за этим обещанием стоит Гордеев.

Я погасил свечу. Собрал бумаги. Запер тетрадку в потайной ящик — дома, не в управе. Ведомости — вернул Сычёву. Расписки — обратно в тайник.

Вышел на крыльцо управы. Мартовская ночь — тёмная, безлунная, с ветром, несущим запах талого снега и навоза. Фонарь на Соборной площади горел — один из сорока двух, и он покачивался на ветру, и тени от него бегали по булыжнику, как испуганные собаки.

Ерофей ждал с дрожками. Молча. Терпеливо. Как каждый вечер.

Я сел. Мы поехали домой.

В дрожках, под скрип рессор и цокот копыт, я подводил итоги — не на бумаге, а в голове, в том формате, который в Нижнеярске называл «ночной бриф для себя самого»:

Ситуация: я в теле человека, который три года разворовывал собственный город, задолжал ростовщику годовой бюджет муниципалитета, прижил внебрачного ребёнка в Москве и, предположительно, провернул земельную аферу с городской собственностью. При этом я — этот же человек — должен управлять городом, чинить дамбу, спасать людей от паводка, строить отношения с купцами, полицией и церковью — и делать всё это на три тысячи рублей, не имея ни одного надёжного союзника, кроме трусливого секретаря, который готов помогать ровно до тех пор, пока это безопасно.

Оценка рисков: Гордеев — главный. Он знает о схеме. Он может шантажировать. Он привык контролировать городского голову и не потерпит потери контроля. Цукерман — второй. Долг — рычаг. Если я не заплачу — суд, арест имущества, скандал. Мельников — третий. Нервный, слабый, может побежать к Гордееву, если решит, что я его сдам. Московская женщина — четвёртый. Письмо — компромат, если попадёт не в те руки.

План: разобраться с каждым — по очереди, начиная с самого срочного. Самое срочное — не Гордеев и не Цукерман. Самое срочное — дамба. Потому что дамба — через три недели, а Гордеев и Цукерман — пока терпят.

Дрожки скрипнули, остановились. Дом. Соборная улица. Фонарь у крыльца — не горит, как обычно.

Я вошёл. Прохор принял сюртук. Глафира подала ужин — холодный, постный, поздний. Я ел и думал. Думал и ел. И понимал — с тем особым, чистым пониманием, которое приходит ночью, при свече, когда никто не смотрит, — что жизнь Павла Андреевича Стрешнева была не просто грязной. Она была трагической. Человек, который когда-то — может быть — был приличным: женился по любви, растил детей, торговал, был избран городским головой. И постепенно, шаг за шагом — карты, мадера, Гордеев, Мельников, Катенька в Москве, откат за откатом, долг за долгом — превратился в то, что я нашёл в потайном ящике: набор расписок, тетрадку цифр и любовное письмо, на которое не хватило духу ответить.

Стрешнев не был злодеем. Он был слабым. А слабость в системе, которая пожирает слабых, — это смертный приговор с отсрочкой.

Я доел. Поднялся в кабинет. Сел за стол. Достал свой карандашный листок с итогами и дописал внизу, крупно:

Задача: расчистить наследство. Не ради Стрешнева — ради города.