Читать книгу 📗 Битва при Молодях (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич

И к сожалению, чем светлее становится небо, тем чаще летящие с брода стрелы находят свои жертвы…

Одна из них поразила стрельца подле самого сотника. В горло ударила, и помочь-то ничем невозможно… Стараясь не смотреть на хрипящего, бьющегося в агонии парня, Сергий забрал его пищаль. Обычно стрелецкие головы сами-то не стреляют — но теперь-то каждый воин на счету! Вот и Гольтяев принялся спешно дозаряжать пищаль, готовясь бить по ворогу… Спустя всего несколько ударов сердца пуля и пыж были утрамбованы шомоплом — а запаленный от огнива фитиль тлеет яркими искорками; приподнявшись над тыном, Гольтяев умастил ложе пищали между бревнами, нацелив ствол ее на колонну всадников, прущих по броду.

— Пали…

Сотник негромко отдал команду — самому себе, утопив до упора рычаг спуска; щелкнул замок, тлеющий фитиль запалил ярко вспыхнувший на полке порох… Впрочем, именно в этот миг Гольтяев зажмурился, чтобы вспышка не ослепила его — и не повредила глаза.

Выстрел!

В нос густо пахнуло дымом сгоревшего пороха — а разлепив глаза, Сергий уловил в дыму какое-то смутное движение… И по наитию вскинул пищаль перед собой — вовремя! Вражеский клинок высек искру, ударив по стволу — да с такой силой, что легкую аркебузу едва не вышибло из рук сотника…

— Смэрт урус!!!

Из рассеивающегося порохового дыма словно нечистый дух выскочил злобно скалящийся татарин, широко рубанувший саблей от себя! Но сотник не растерялся, пружинисто присел под удар, пропустив татарский клинок над головой… А распрямившись, перехватил пищаль за ствол — и с размаха врезал прикладом по голове басурманина, прикрытой лишь войлочной шапкой! Приклад от удара лопнул — но не выдержал и череп ногайца, безмолвно перевалившегося через тын…

Гулко ухнули дробом оба тюфяка — один за другим; у помора остался лишь один пальщик, спасенный сотником в самом начале боя. Но Даниил уже кричит:

— Заряжай!

И в руке пушкарского головы все еще сжата рукоять топора… Что мгновенно обрушилась на кисть карабкающегося вверх татарина, схватившегося за частокол.

И рука, и сам басурманин, сходу полетели вниз…

— Пали! — устало закричал и сотник, едва стоящий на ногах.

Когда уже все это кончится?

С обратной стороны тына, однако, сеча действительно подходит к концу. Смятые, рассеянные ударом коломенцев ногаи вырублены практически целиком — и теперь сеча кипит лишь у самых ворот. Узких ворот, в коих не разойтись и двум всадникам… Хотя татары все еще прут через брод — причем часть из них спешивается и также ползет на стену.

Заметив, однако, какое бедствие терпят ратники на стене, Шуйский приказал также спешиться и своим всадникам. Несколько десятков детей боярских разом поспешили к тыну — держа в руках бунчуки поверженных ногаев… Поднявшись же, они принялись призывно махать ими из-за частокола — словно басурмане уже захватили его! И с противоположного берега, да с самого брода послышался радостный вопль окрыленных увиденным татар:

— Ялла-а-а-а!

— Ага! Вот вам и «ялла»!

Молодой, крепкий ратник неожиданно швырнул за стену бунчук, за ним полетели и другие — десятками полетели… Заставив басурман, не вполне осознающих, что же происходит по ту сторону реки, замереть от невольного ужаса.

А потом по броду вновь ударил тюфяк. И еще один, следом — с задержкой всего в удар сердца…

И это стало последней каплей для ногаев. Вся масса всадников на реке невольно подалась назад, стиснутая напирающими в спину — и на степной берегу, наконец, ударили барабаны. Ногайские мурза дозволил своим нукерам выйти из боя… Но в свете первых лучей солнца, залившего реку и луга царственным багрянцем, в спину нукеров полетели стрелы детей боярских — и пули уцелевших в сече стрельцов!

— Погнали поганых прочь!

— Так вам и надо, басурмане!

— Знайте русскую силу!

Ратники на стене разразились радостными, торжествующими воплями. Но ни у сотника, ни у помора уже не осталось сил кричать; привалившись к тыну, оба они устало молчали — провожая глазами откатывающуюся назад, все еще многотысячную орду Теребердей-мурзы.

День ведь только-только начался…

Глава 8

…- Ну, наконец-то!

Я продрался сквозь засеку, изодрав в клочья рубаху — а заодно и руки, и кожу на животе и груди. Про ступни и говорить нечего! Ноющая боль в исколотых ступнях, набитых занозами, стала моей неизменной спутницей в последние часы. Я даже практически перестал обращать на нее внимание, невольно вскрикивая лишь от самых болезненных уколов.

И это еще хорошо, что создатели засеки не подстраховались, рассыпав на земле «чеснок»; шипы с зазубринами считаются противоконными — но напорись на такой ногой, и будешь долго выть от боли, рухнув наземь… А вот сможешь ли после идти? Крайне сомнительно — разве что с каким посохом вместо костыля!

Впрочем, такие меры перестраховки были бы совершенно излишни; мне, пешему, потребовалось не меньше пары часов (это только навскидку!), чтобы преодолеть полосу сваленных деревьев. Но ведь рубят-то их не просто так; стволы древесные валят строго по направлению к реке так, чтобы раскидистые кроны их ложились одна на другую, создавая настоящую изгородь из торчащих в твой живот острых, сухих веток. Можно, конечно, и обломать самую верхушку крон — но там, где обломанные сучья утолщаются ближе к стволу, голыми руками ты себе уже ничем не поможешь… Да и топором замучаешься махать, точно говорю!

При этом деревья рубят так, чтобы пеньки оставались едва ли не в человеческий рост — наверное, укрытия для стрельцов… Ну и самое главное: рубили засеку же не в один ряд — а вырубили, почитай, целые посадки вдоль всего берега реки! И глубина засеки в месте, где я обессиленный, выбрался на берег, составляет по меньшей мере сотню метров… Сотня метров непроходимых завалов из хаотично сваленных деревьев! Конному здесь совершенно точно не пробраться.

А чтобы просто растащить хотя бы узкий проход в засеке, потребуется несколько десятков крепких, здоровых мужиков, взявшихся за дело с тыльной стороны…

Конечно, нет ничего невозможного — но ведь помимо тех же засек есть и дозоры, и гарнизоны засечной черты, развернутые в ближайших городах и небольших крепостях. Вон, как долго гремели на броду залпы пищалей и пушек, как долго кричали татары! Наши отбивались крепко — и мое сердце согревает мысль о том, что сигнальный костер казаков все же могли заметить с берега… По крайней мере не похоже, что спящих защитников брода взяли в ножи!

Сейчас-то вроде бы все стихло, и не поймешь даже, чья взяла… Так надо крепко подумать прежде, чем определиться с дальнейшими действиями.

А еще отдохнуть…

С этой мыслью я и валюсь в изумрудно-зеленую траву, влажную от росы… Наблюдаю даже листочки полевой земляники — увы, ягодок под ними уже нет. Или еще нет — что впрочем, не так и важно!

Исколотое ветками тело болит и ноет, а обессиливший от нервного стресса и колоссальной физической нагрузки — чего стоит один только ночной заплыв по реке с ее сильным течением! — я практически сразу провалился в тяжелую, муторную дрему… Пробуждение же приходит с яркими лучами набравшего силу солнца, бьющими прямо в лицо; слипшиеся от гноя веки не хотят раскрываться — а чуть оклемавшись, я успеваю понять две важные вещи. Мне очень хочется есть и пить — и кто-то кровожадный кусает мои ноги!

Осознание последнего быстро сбрасывает с меня остатки сна. Испуганно дернувшись, я задираю штанины — и облегченно выдыхаю: всего лишь муравьи! Крупные такие, рыжие лесные муравьи… Что мгновенно отправляются в мой рот один за другим, наполняя его едким кисловатым вкусом.

Гаденыш, за язык укусил… Сожрать меня хотел, тварь? Ну, так я вас сам всех сожру!

А ведь хорошо, что муравьи — а не оводы там, слепни или осы… Хотя, думаются, последним сейчас самое раздолье на берегу брода.

Почуяв некоторую свежесть и бодрость после сна, и чуть перебив кислым не сколько даже голод, сколько жажду, я встал на ноги. После отдыха, да на свежую голову, дальнейшие мои действия не кажутся такими уж сложными и запутанными… На тот берег реки мне нельзя — там точно татары. Да и не пробраться мне еще раз сквозь засеку!