Читать книгу 📗 Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

Сообщение приходит через человека, который идёт мимо крыльца по своим делам и говорит его на ходу, не останавливаясь.

Погода на маршруте была плохая. Часть экипажей отработала по запасной цели. Эти машины дома.

И дальше пошёл.

Я сижу и раскладываю услышанное.

Это правда, и это всё. Ни кто, ни сколько, ни куда именно ходили. Спрашивать вслед бесполезно и стыдно, человек сказал то, что ему можно сказать, а остальное лежит там, куда меня не пускают и правильно делают.

Значит, у меня заполнено одно.

Часть села. Про них известно, что они дома и почему пришли не оттуда, куда шли.

А про остальных пусто.

И вот тут начинается моя работа. Смешно сказать, вся моя работа этим утром состоит в том, чтобы не заполнить пустую графу.

Аркадий трое суток держал лист, где слева стояло известное, а справа — пустота, и я его за это хвалил. Теперь у меня такой же лист, только не про курс и высоту, а про живых людей.

Пришли — записываю пришедших.

Не пришли — не записываю ничего. Не «ещё идут», не «задержались» и уж точно не «не вернулись». Это разные вещи, и путать их я не дам ни себе, ни тому, кто рядом окажется.

Время идёт.

Серость поднимается, из мути проступает дальний край поля, роса на дороге начинает блестеть. За сараем меняют работу, сначала носили в одну сторону, теперь несут в другую.

Внутри поднимается тяжёлое.

Оно поднимается оттого, что долго. Час примерно прошёл, может, немного меньше, и оно уже подсовывает мне вывод.

Стоп.

Чем дольше пусто за полем, тем сильнее давит грудь. Страх не добавляет к слуху ни одного самолёта.

По дороге торопится Тимка.

Он не останавливается напротив, он сворачивает на два шага, говорит через плечо и сразу идёт дальше, потому что у него своя работа и он с неё не сошёл.

— Пашка, на поле опять готовятся принимать. Все туда пошли.

— Понял. Иди.

— Я считал, сколько се…

— Не считай, — говорю я. — И мне не говори. Иди работай.

Он осекается на полуслове, кивает и убегает рысью.

Правильно я его оборвал.

Он же не со зла. Он молодой, у него уши всю жизнь работают на приём, и ему кажется, что если посчитать, то станет понятнее. А станет только хуже, потому что цифру он мне отдаст, я её приму, и мы вдвоём начнём вычитать одно из другого и получим у себя в головах потерю, которой, может, и нет.

Земля готовится принимать. Вот это факт, и он мой.

Оно приходит через несколько минут.

Гул сверху идёт шире, чем в тот раз. Он приходит не одной ниткой, а размазанный, и в нём слышно, что идут не строго друг за другом.

И садятся они иначе.

Тот, который заходит, тянет дольше. Он идёт, идёт, и на самой земле у него что-то не сходится, и я слышу, как он добавляет и снова убирает.

Касание получается тяжёлым.

Следующий уходит на круг.

Я это слышу по тому, как режим у него меняется на обратный, как он снова наливается, и идёт мимо, и через какое-то время возвращается издалека, и заходит опять. И садится.

И ещё кто-то уходит на круг.

Меня тянет назвать беду.

Тянет очень сильно, потому что я сам четвёртого числа заходил на эту полосу с ногой, которая не работала, и с глазом, залитым кровью, и знаю, как это бывает, когда машина не даёт того, что просишь.

Не смей, Иванов.

Он не мой. Я про него ничего не знаю, кроме того, что он снова пошёл на заход. Круг — это не поломка. Круг — это человек, который не поймал землю и решил не ломать машину, а сделать ещё одну попытку, и это правильное решение, а не признак беды.

Они там всю ночь.

Вот что это. Ночь в воздухе, туда и обратно, столько часов подряд, сколько человек не должен сидеть за управлением без смены, и потом ещё посадка на короткий грунт в утренней мути. У меня после полутора часов работы ремнём плечо было пропилено. А у них ночь.

Поэтому и тянут. Поэтому и добирают. Поэтому и уходят на новый заход.

Один за другим они всё-таки садятся.

Полоса освобождается, и это слышно, гул катящегося уходит в сторону, и следом заходит новый, и снова касание, и снова в сторону. Наземные там работают быстро, и как они это делают, мне отсюда не видно, и я не буду придумывать.

И наступает тишина.

Уже без напряжения. Просто на поле не осталось никого, кто заходил бы.

Формулу я себе не скажу.

Я слышал не всё и не видел ни одной машины целиком, а складывать должны те, кто встречал их у полосы и считал по головам и по машинам.

Жду.

Итог приходит просто.

Двое останавливаются напротив крыльца. Один негромко говорит другому, а мне слышно, потому что утро тихое.

— Задание выполнено. По Берлину отработали. Все вылетевшие вернулись.

Они идут дальше, а я сижу и держусь ладонью за доску порога.

Вот и всё.

Оно было. Не в книжке, не в строчке про август сорок первого, которую я когда-то читал и через минуту забыл. Оно было сегодня ночью, над этим полем, вот этими людьми, которые сейчас выбираются из кабин в двухстах метрах от меня.

И все вернулись.

Больше я себе ничего не разрешаю.

Ни того, что будет дальше, ни того, кому из них повезёт потом, ни одной даты. Я это знание держал в себе, как держат в кармане чужой ключ, и толку от него сегодня не было никакого. Всё, что сегодня узнал, я узнал ушами и от людей.

По дороге идут вернувшиеся.

Их немного видно, только тех, кто проходит мимо сарая. Идут медленно. Один держит спину прямо, не сгибая колен, будто всё ещё ведёт машину, и его чуть уводит в сторону. У другого шлемофон висит на руке, и он его несёт, забыв, что несёт.

У третьего шлемофон соскальзывает с руки в траву, он этого не замечает и идёт дальше.

Двое садятся у обочины прямо в мокрую траву.

Не разговаривают. Один потом ложится на спину и закрывает глаза рукой.

Потом их разбирают. Кто-то приходит и поднимает того, кто лёг, и они уходят по дороге туда, где спать.

А работа на поле не кончается, она поворачивает.

Гул теперь другой, низкий, наземный, с постоянным движением. Машины уводят. Пахнет росой, выхлопом и рабочим бензином, и запах этот к утру стоит на всём поле, как стоял вчера.

Мимо проходит Федя с ящиком.

Ящик серый от пыли, по углам обтянут железом. Федя держит его перед собой на вытянутых руках, и по тому, как он ставит ноги, видно, что груз тянет его вниз вместе с плечами. Проходит, скрывается за сараем, потом возвращается пустой и через какое-то время идёт обратно с новым ящиком.

Он меня видит и не подходит.

Правильно. У него груз, у него дорога от и до, и командир на пороге в эту дорогу не входит.

Что в ящиках, я не знаю. Не спрошу.

Литвинова с Тимкой я утром больше не вижу, и это тоже правильно. Значит, работают там, куда поставлены. Чужих карт им никто не дал, чужого разговора никто не открыл, и они не полезли.

Трое моих людей всю ночь и всё утро делали не своё дело и делали его молча.

Ни один не пришёл сказать, что заслужил кабину.

Руденко появляется, когда солнце уже поднимается над сараем.

Он идёт от стоянок весь в утренней работе и останавливается у ступеньки на минуту, не больше.

— Как ночь? — говорит он.

— Никак. У вас?

— У нас правый снят, как был, — говорит он. — Никто к нему сегодня не подходил и завтра, наверное, не подойдёт. Вон их сколько принимать.

— Понял.

— Мотора нам не дали.

— Понял.

Он смотрит на меня, будто ждёт продолжения и не дожидается.

Потому что продолжения у меня нет.

Я мог бы сейчас сказать вслух то, что уже само собой сложилось в голове, пока они садились. Что, вон, стоят машины, которые пришли из Берлина, и в них моторы, и одна ночь на всё поле сделала эти моторы важнее любых наших нужд.

И вот тут надо себя взять в руки.

Ни один из тех бортов не разбирают ради нас. Они пойдут ещё, и их будут готовить, и всё, что у них есть, принадлежит им. Придумать себе, что где-нибудь там образуется лишний мотор, — это то же самое, что придумать себе здоровую ногу.