Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

Досье: Морозкин Савва Парфёнович. 34 года. Купец 2-й гильдии. Старообрядец. Расчётлив. Терпелив. Злопамятен. Ненавидит Гордеева — но ждёт. Чего ждёт? Момента. И — человека, который этот момент создаст. Потенциальный союзник — если доказать, что я не Гордеевский ставленник, а самостоятельная сила. Ценность: деньги (капитал 25 000), честность (старообрядческая этика — слово = контракт), терпение. Слабость: осторожность. Он не прыгнет первым. Нужно — чтобы прыгнул я. И приземлился.

Дома — вечер, свеча, дневник. Подвожу итоги дня и недели:

Вебер — есть. Записка — есть. Медицинская программа — есть. Денег на неё — нет. Но есть план, есть человек, есть документ, который можно показать думе.

Морозкин — присматривается. Не мой — но и не Гордеевский. Ждёт.

Гордеев — давит. Мельников — нервничает. Цукерман — молчит, но придёт.

Дамба — всё ближе. Паводок — через две недели. Справка от Потапова — наконец пришла, лежит на столе в управе, и то, что в ней написано, подтверждает худшие опасения: «Брёвна нижней дамбы — гнилые, требуют полной замены. Высота — два аршина. При уровне воды свыше двух аршин — не удержит-с».

Не удержит.

Значит — нужно сделать так, чтобы удержала. На три тысячи рублей. Из которых полторы — чужие.

Я погасил свечу. За окном — тёмная мартовская ночь, ни звезды. Где-то далеко — Волга, скованная льдом. Но лёд уже трещит. Я слышу — не ушами, а тем чувством, которое тринадцать лет работы в ЖКХ развивает до звериного уровня: чувство надвигающейся аварии. Трубу прорвёт. Всегда прорывает. Вопрос — когда и насколько сильно.

В Нижнеярске я бы позвонил диспетчеру, вызвал бригаду и поехал спать.

Здесь — я сам диспетчер, сам бригада и сам труба.

Занятно.

Глава 9

Воскресный обед в доме Стрешнева — это, как я выяснил за три недели, ритуал. Не в религиозном смысле — в семейном: Глафира готовит с утра, Прохор расставляет парадную посуду, Дуняша — горничная, тихая девушка, которую я видел мельком и слышал ещё реже, — стелет белую скатерть и раскладывает серебро. И Аграфена Тихоновна приезжает — как стихийное бедствие, без предупреждения, но по расписанию: каждое воскресенье, к часу дня, в чёрном платье, с острыми глазами и запасом замечаний на неделю вперёд.

Двадцать третьего марта — четвёртое воскресенье Великого поста — она сидела на своём обычном месте, справа от меня, и смотрела, как я ем.

Меню — постное: грибной суп (из сушёных белых, густой, ароматный — Глафира готовила его так, что впору было подавать в ресторане, если бы рестораны в Бережанске существовали), гречневая каша на воде, солёные огурцы — бочковые, хрусткие, с укропом, — хлеб чёрный, квас. Ни мяса, ни масла, ни молока. Великий пост. Пятая неделя.

Я ел с аппетитом — не потому что постился (мне, Ракитину, пост был безразличен), а потому что Глафирина стряпня делала даже постную еду вкусной, и потому что тело Стрешнева после утреннего визита в управу требовало калорий с настоятельностью паровоза, требующего угля. Ел суп. Ел кашу. Ел огурцы. Пил квас.

Аграфена Тихоновна наблюдала. Молчала. Потом:

— Павлуша, — сказала она, и тон у неё был такой, каким следователь задаёт вопрос, ответ на который уже знает, — ты скоромного не просишь.

Пауза. Я продолжал есть.

— Ты ж всегда в Пост втихаря колбасу ел. Думал, никто не видит. Глафира видела. И я видела. И Лизонька — Царствие ей Небесное — видела и плакала.

Колбаса. Стрешнев — человек, который в Великий пост тайком ел колбасу. Для девятнадцатого века — не преступление, но и не пустяк: Пост — это серьёзно, это часть общественного договора, это то, что отличает приличного горожанина от безбожника, и купец первой гильдии, городской голова, который ест колбасу в Пост, — это скандал, если узнают, и позор, если знает тёща.

— Решил поститься как следует, Аграфена Тихоновна, — сказал я. — Довольно отступлений.

Старуха перекрестилась. Широко, истово — и на лице у неё было выражение, которое я видел уже дважды: когда я бросил мадеру и когда бросил трубку. Смесь изумления и подозрения. Чудо — или обман? Покаяние — или блажь?

— Чудеса, — сказала она. — Прямо чудеса. Мадеру бросил, трубку бросил, теперь постишься. Не к добру это, Павлуша. Или — к добру. Я уж и не знаю.

Анна, сидевшая слева, едва заметно улыбнулась — уголком рта, не поднимая глаз от тарелки. Николай — напротив — жевал огурец и делал вид, что не слушает, хотя уши у него порозовели: подросток, который слышит всё и притворяется, что ничего.

— К добру, — сказал я. — Обещаю.

— Обещает он, — проворчала Аграфена Тихоновна. Но я заметил: плечи у неё чуть расслабились. Как у человека, который хочет поверить — и почти верит.

После обеда — Аграфена Тихоновна ушла к внукам в комнату Анны, Николай исчез в свою, — я сидел в гостиной с чашкой чая (из чашки, с блюдца — усвоено намертво) и читал ведомости, которые принёс из управы. Стук в дверь.

— Папа, можно?

Анна. В руках — папка, картонная, завязанная тесёмкой. Села в кресло напротив — прямая, руки на коленях, тот же жест, что и десять дней назад, когда она пришла сказать «вы другой». Но глаза — другие: не тревожные, а решительные.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказала она и развязала тесёмку.

В папке были рисунки. Акварель — на плотной бумаге, аккуратная, тонкая: цветы — фиалки, подснежники, ромашки, — с ботанической точностью, которая удивила меня: не салонная «живопись для девиц», а настоящие зарисовки, как из учебника. Виды города — Соборная площадь, вид на Волгу с обрыва, нижний город в тумане. Лицо Николая — карандашом, быстро, но похоже. И — ещё один рисунок, отдельный: кусок бересты под увеличительным стеклом, с клетками, нарисованными так детально, что я на секунду подумал — она видела это в микроскоп.

— Аннушка, — сказал я, и не соврал, — это прекрасно.

Она вспыхнула — быстро, коротко, как вспыхивают люди, которые не привыкли к похвале и не знают, что с ней делать. Потом — взяла себя в руки.

— Папа, — сказала она, — я хочу учиться. По-настоящему. Не в нашем епархиальном училище — я его окончила три года назад, и больше там нечему учиться. Я хочу в Петербург. На Бестужевские курсы.

Бестужевские курсы. Высшие женские курсы, основанные в семьдесят восьмом — три года назад, — профессором Бестужевым-Рюминым. Один из первых центров женского высшего образования в Российской империи. Естественное отделение, историко-филологическое, математическое. Я знал о них — из книг, из статей, из общей эрудиции: знаковое учреждение, из которого вышли десятки выдающихся учёных, педагогов, общественных деятелей. В двадцать первом веке это были бы «топ-10 вузов страны». В тысяча восемьсот восемьдесят первом — это было почти невозможное место для дочери уездного купца.

— Расскажи подробнее, — сказал я.

Анна посмотрела на меня — быстро, оценивающе, с тем выражением, которое я уже знал: она проверяла, серьёзно ли я, или это ловушка, или — третий вариант, который она не могла объяснить, — это новый отец, который действительно слушает.

— Естественное отделение, — сказала она, и голос её изменился: стал живым, быстрым, с тем блеском, который бывает у людей, когда они говорят о том, что любят. — Физика, химия, биология. Там преподают настоящие профессора — Бутлеров, Сеченов, Менделеев бывает с лекциями. Подруга Наташа Вершинина — мы вместе в училище учились — уже там, второй год. Пишет, что это… — пауза, — это другая жизнь, папа.

Другая жизнь. Девятнадцатилетняя девушка в уездном Бережанске — между кухней и церковью, между вышиванием и визитами, между «замуж» и «ждать» — хочет другой жизни. И рисует клетки бересты под увеличительным стеклом, потому что микроскопа у неё нет.

— Я подумаю, — сказал я. — Дай мне время. Это серьёзный разговор — деньги, переезд, условия жизни. Мне нужно всё обдумать.

Анна замерла.

— Вы серьёзно? — Тихо. Почти шёпотом. — Вы же всегда говорили — замуж, и точка.