Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

Высокий. Выше меня — выше Стрешнева, то есть, — на голову. Худой — не болезненно, а жилисто, как бывают худы люди, которые всю жизнь много работают и мало едят. Сутулый — от привычки наклоняться к пациентам, которые лежат, или к столам, которые низкие. Лицо — длинное, с крупными чертами, то, что деликатно называют «лошадиным»: тяжёлый подбородок, длинный нос, глубоко посаженные глаза — серые, усталые, с красными прожилками. Седые бакенбарды — аккуратно подстриженные, единственная деталь его внешности, выдававшая педантизм. Пенсне — на тонкой цепочке, сейчас висело на груди. Одежда — серый сюртук, который, я подозревал, был тем же самым серым сюртуком, что и пять лет назад, и десять, и, вероятно, был куплен ещё при покойной жене. Руки — длинные, с тонкими пальцами, подвижными и точными, как у часовщика, — руки хирурга, привыкшие к скальпелю, зонду и чужой боли.

И он пах карболкой. Весь — от воротника до манжет. Это был не запах — это была аура: Карл Иванович Вебер был пропитан карболовой кислотой, как лист бумаги пропитывается чернилами, — насквозь, навсегда.

— Павел Андреевич? — Голос — точный, ровный, с лёгким акцентом, который проявлялся в твёрдом «р» и мягком «л», и от которого каждая фраза звучала чуть более официально, чем была. — Вы ко мне?

— К вам, Карл Иванович. Если позволите — осмотреть больницу.

Пауза. Вебер посмотрел на меня — и я видел, как в его глазах произошло нечто: не удивление (хотя удивление — тоже), а что-то другое. Перезагрузка. Городской голова в земской больнице — это как мэр Нижнеярска на инспекции водозабора: формально не его юрисдикция, практически — событие, которое случается раз в десятилетие и всегда означает неприятности.

— Пройдёмте, — сказал Вебер.

Палата номер один — двенадцать коек. Деревянные рамы, матрасы, набитые соломой, — некоторые с пятнами, от которых я старался не отводить глаза. Одеяла — серые, армейские. Стены — побелённые, побелка облезает. Окна — два, небольших, стёкла мутные. Свет — тусклый, серый.

На койках лежали люди.

Вебер шёл впереди, я — за ним. Он останавливался у каждой — не для показа, а по привычке: проверял пульс, трогал лоб, поправлял одеяло.

— Тиф, — сказал он у первой. Мужчина, лет тридцати, бледный, с запавшими глазами, покрытый потом. — Брюшной. Привезли неделю назад. Колодец на Кузнечной — я уверен, оттуда.

У второй — ещё один тифозный. У третьей — женщина, пневмония, хриплое дыхание, каждый вдох — со свистом.

— Пневмония, — сказал Вебер, и голос его был ровный, как медицинский протокол. — Двусторонняя. Если переживёт ближайшие трое суток — выкарабкается. Если нет — Господь рассудит. Лечение — горчичники, камфора и надежда. Другого у нас нет.

Переломы — трое. Мужик с ногой в лубке — упал с крыши. Мальчишка лет двенадцати — рука, перелом предплечья, — свалился с дерева. Старик — ребро, «лошадь лягнула».

Роженица — молодая, лет двадцати, с младенцем на руках. Тихая, испуганная. Вебер: «Должна быть дома. Но дома нет — сгорел в прошлом месяце. Муж — на заработках, в Самаре. Идти ей некуда. Я оставил здесь — на свою ответственность, койко-место не оплачено».

И ещё один — в углу, за ширмой: мужчина, лет сорока, метался в жару, бормотал. «Горячка неясного происхождения» — сказал Вебер. — Не тиф — клиника другая. Возможно, возвратный тиф. Возможно — что-то иное. Диагностических возможностей у меня… — он не договорил.

Палата номер два — восемь коек. Четыре заняты: двое с «расстройством живота» (дизентерия, без сомнений — те же колодцы), один с обморожением (ноги, третья степень, ампутация вероятна), одна старуха — «слабость и истощение», что на языке двадцать первого века называлось «умирает от старости и голода, и неизвестно, чего больше».

Шестнадцать занятых коек из двадцати. И это — обычный день. Не эпидемия. Не паводок. Не война. Обычный мартовский день в уездном городе — и шестнадцать коек.

Кабинет Вебера — последний пункт. Маленькая комната, заваленная бумагами, склянками, инструментами: ланцеты, щипцы, зонды, шприц (стеклянный, огромный по меркам двадцать первого века), банки с порошками, пузырьки с настойками. Шкаф — застеклённый, с перевязочным материалом: бинты, корпия, вата. На столе — микроскоп: маленький, латунный, с одним окуляром. Вебер перехватил мой взгляд:

— Подарок коллеги из Дерпта. Единственный на весь уезд. Тифозную палочку я в него вижу — когда он не запотевает.

Я сел. Вебер сел напротив. Между нами — стол с микроскопом и девятнадцать лет одиночества.

— Карл Иванович, — сказал я, — расскажите мне. Всё. Как есть.

Вебер снял пенсне, протёр, надел. Привычка — как у Сычёва. Видимо, пенсне в девятнадцатом веке — это нервный жест целого сословия.

— Персонал, — сказал он, — я и два фельдшера. Молодцов и Харитонов. Молодцов — толковый, мог бы стать врачом, если бы мог учиться. Харитонов — старается. Оба получают по двадцать пять рублей в месяц и оба заслуживают вдвое больше.

— Лекарства?

— На неделю. Карболка — есть, пока. Камфора — мало. Хинин — закончился в январе, новую партию земство обещает с апреля. Хлороформ — три флакона. На одну операцию хватит. Может быть, на полторы.

— Деньги?

— Земство выделяет восемьсот рублей в год. На это можно содержать больницу — если не лечить. Лечить — нельзя. Лечить — дороже.

Пауза. Вебер посмотрел на меня — прямо, без пенсне, серыми усталыми глазами.

— Павел Андреевич, я скажу вам прямо. В этом городе пять тысяч человек пьют воду из колодцев, которые стоят в двадцати шагах от выгребных ям. Это не городское хозяйство — это холерный котёл с часовым механизмом. Прошлым летом было двадцать три случая кишечных заболеваний. Позапрошлым — тридцать один. Когда-нибудь — и я говорю это не для красного слова, а как врач с тридцатилетним стажем — когда-нибудь холера или тиф накроет этот город, и у нас будет не шестнадцать больных, а шестьсот, и двадцать коек на шестьсот человек — это не больница, а морг с задержкой.

Он замолчал. Потом добавил — тише:

— Простите, Павел Андреевич. Это не то, что обычно говорят городскому голове.

— Это именно то, что нужно говорить городскому голове, — сказал я. — Карл Иванович, вот вам вопрос: если бы у вас были деньги — не восемьсот рублей, а столько, сколько нужно, — что бы вы сделали?

Вебер посмотрел на меня — и в его глазах вспыхнуло что-то, чего я до этого момента не видел. Не надежда — нет, он давно разучился надеяться. Но — азарт. Профессиональный азарт человека, которого девятнадцать лет никто не спрашивал.

— Расширить больницу, — сказал он, и голос его изменился: стал быстрее, горячее, с тем лёгким дрожанием, которое бывает у людей, когда они наконец говорят о том, что думали годами. — Вторая палата — отдельная, для инфекционных, чтобы не лежали рядом с переломами. Ещё один фельдшер — или, если мечтать, ещё один врач. Запас хлорной извести — для дезинфекции колодцев. Это — первое и самое важное: продезинфицировать все колодцы в нижнем городе. Это стоит копейки — извести нужно три пуда, по рублю за пуд, — но никто не даёт трёх рублей! — Он почти выкрикнул это, и тут же осёкся. — Простите. Далее. Оспопрививание — принудительное, для всех детей до пяти лет. Вакцина есть, метод известен, Дженнер доказал это восемьдесят лет назад, но в Бережанске половина матерей верит, что прививка — от дьявола. Нужна разъяснительная работа. Листовки, объявления…

Он говорил пять минут, не останавливаясь. Я слушал — и видел перед собой не усталого старика в сером сюртуке, а профессионала, которого заперли в чулан на девятнадцать лет и который наконец выбрался. Каждый пункт — продуман. Каждая цифра — выверена. Этот человек не просто знал, что нужно делать, — он знал, сколько это стоит, сколько времени займёт и почему никто до сих пор этого не сделал.

Потом он остановился. Выдохнул. Надел пенсне.

— Это утопия, Павел Андреевич.

— Утопия — это когда нет плана, — сказал я. — А у вас, Карл Иванович, план есть. Я это вижу. Запишите его. Подробно. С цифрами. Я прочту.