Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

Ашенберг промолчал. Лишь желваки упрямо дрогнули на его изборожденном глубокими морщинами лице.

В повисшей тяжелой тишине все присутствующие в шатре прекрасно знали, что именно хотел предложить старый служака. Он жаждал приказать бить в барабаны, развернуть пробитые пулями знамена, вывести всю армию из спасительных траншей в чистое поле и дать генеральное сражение. Сойтись грудь в грудь, в штыки.

И там — либо вырвать победу, обильно умыв пересохшую землю кровью, либо сложить голову с честью. Умереть как солдат под залпы орудий, а не сгнить от кровавого поноса в выжженной августовским солнцем канаве.

Но этот фаталистичный порыв, это самоубийственное рвение больше никто в шведском генеральном штабе не разделял. Офицеры прятали глаза, утыкаясь взглядами в карты. Они хотели жить. Они не хотели проиграть и положить все шведское войско.

— Вот и молчи! — резко бросил король, с раздражением ткнув пальцем в сторону заслуженного фельдмаршала, словно отсекая его невысказанную идею. — Молчи, Рутгер, если кроме красивой смерти тебе предложить нечего! Только это смерть Швеции.

Шведским генералам только и оставалось, что молчать, стиснув зубы.

Глубоко в душе Карл XI все еще цеплялся за соломинку спасения. Он отчаянно надеялся на резервы метрополии. Прямо сейчас, по ту сторону Балтики, спешно сколачивались новые полки. В окрестностях крепости Або королевские вербовщики безжалостно забривали в рекруты хмурых, выносливых финнов, обучая их держать строй. А там, в провинции Вестманланд, вокруг Вестероса, где издревле формировались лучшие конные соединения короны, теперь в спешном порядке муштровали еще и тысячные толпы пехотинцев.

Король пытался верить, что эти свежие силы переломят ход кампании. Хотя каждый военный профессионал в этом шатре — от квартирмейстера до самого монарха — прекрасно понимал суровую правду войны. Невозможно выдернуть финского крестьянина или шведского рыбака из дома, всучить ему мушкет и через полгода получить солдата, способного выстоять под губительным огнем русских штуцерников и картечью гаубиц Ромодановского. Это будет не армия. Это будет пушечное мясо.

Но самое страшное таилось в другом. Даже если чудо произойдет и эти наспех обученные полки переправят через море (если их не пустит на дно эскадра Крюйса), их не на что было содержать. Шведская казна не просто опустела. Она гулко звенела жалкой медью, обнажив свое шершавое дно. Налоги были собраны на годы вперед, кредит доверия европейских банкиров иссяк, а война требовала золота каждый день. И золото это стремительно таяло в пыли под Нарвой.

Острог Хмельной. Берег Днепра.

18 августа 1685 года

— В добрый путь, браты! С Богом! — зычно кричал атаман Акулов, маша рукой вслед уезжающей кавалькаде и провожая взглядом тех, кому еще вчера со слезами на глазах клялся в вечной дружбе.

Делегация самых знатных запорожских казаков, пьяная, шумная и веселая, покидала небольшую, но крепкую деревянную крепостицу на Днепре. Буквально вчера, под дружный хохот донцов и запорожцев, этот безымянный доселе острог окрестили «Хмельным». И было за что: казалось, в этой округе еще никто и никогда не выпивал столько хлебного вина, сколько влили в себя гости и хозяева за последние трое суток.

Пыль из-под конских копыт еще не успела осесть, а улыбка уже сползла с лица атамана. Акулов тяжело повернулся и вперил пристальный взгляд в стоявшего рядом хорунжего Меркулова.

Тот преобразился на глазах. Куда делся рубаха-парень, заплетающимся языком оравший песни обнявшись с запорожцами? Сейчас перед атаманом стоял абсолютно трезвый, собранный человек с холодным, цепким взглядом.

— Я только одного в толк не возьму, Иван, — медленно произнес Акулов, разглаживая свою ладно постриженную бороду. Говорил он тоже совершенно трезвым языком, хотя похмелье уже начало стучать в висках. — Отпустили мы их с миром… А на душе у меня паскудно. Не по-христиански это, братец. Сидеть с человеком за одним столом, пить из одной чарки, брататься, а после… в спину ему бить. Иудин грех.

Меркулов ответил не сразу. Он вообще был человеком немногословным. Глядя в его спокойные, почти безэмоциональные глаза, можно было подумать, что он вообще лишен чувств: что на кровавом поле боя, что на веселой пирушке лицо его оставалось непроницаемым.

Но это была лишь маска. Иван Матвеевич Меркулов чувствовал всё очень тонко. Внутри него могли бушевать настоящие бури, но внешне он никогда, даже дрогнувшим мускулом лица, не показывал, насколько ему сейчас погано или, наоборот, радостно. Школа.

— А ты считаешь, атаман, что мы эти два дня вино переводили зря? — ровным, отрешенным тоном спросил Меркулов. Его голос звучал так буднично, что это прямо-таки царапало эмоционального и открытого Акулова. — Сколь всего было ими сказано. И сколь всего рассказано…

Меркулов не был никаким казачьим хорунжим. Да, происходил он из брянских городовых казаков, но к донцам, как и ко всем вольным степным станичникам, всегда относился с глубоким государственным предубеждением и недоверием. Мол, вольница — враг державности.

Вот и сейчас он посчитал абсолютно излишним посвящать во все детали проводимой операции даже самого атамана Всевеликого Войска Донского. С одной стороны, Меркулов не без оснований полагал, что в пьяном угаре (в который Акулову пришлось погрузиться ради роли радушного хозяина) тот может элементарно проболтаться или повести себя так, что с потрохами выдаст замысел государя по усмирению Запорожской Сечи. С другой — это было первое по-настоящему крупное самостоятельное дело Ивана. А всё серьезное он предпочитал держать в своей голове, ибо по природе был нелюдим и мало доверял даже ближайшим соратникам.

Акулов нахмурился, обдумывая слова Ивана.

— И то верно, — нехотя признал он. — Про Сечь ихнюю, про атаманов, про всю ту кухню, что там сейчас заваривается, выболтали столько, что диву даешься. На дыбе в застенке люди столько не скажут, сколько они нам в пьяном угаре под дичину выложили. Расписали всё: кто чем дышит, кто кого подсиживает.

— Вот то-то и оно, — коротко кивнул Меркулов.

Акулов тяжело вздохнул, подошел к походному столу, стоявшему прямо во дворе острога, и взялся за запотевшую стеклянную бутыль. Налил в походную кружку мутной, пахнущей сивухой жидкости. Посмотрел на собеседника исподлобья.

— И где вас таких только Стрельчин находит? Диву даюсь, что не с клыками, так все волки, — хмыкнул атаман. — Из железа вы, что ли, кованы?

Меркулов едва заметно усмехнулся:

— Егору Ивановичу уже давно никого искать не надо. Многие знают, чему и как он учит. И коли способный человек, да боли, пота и кровавого труда не боится — сам к нему на выучку пойдет. А иные, слабые духом, и пытаться не станут. Такая наука, какую Стрельчин дает, не на каждого сшита. Не каждому впору придется.

— Это да… — многозначительно протянул Акулов.

Он перекрестился на деревянную часовенку, лихо опрокинул в себя полкружки жесткого хлебного вина, словно запивая горечь предательства, и с хрустом занюхал рукавом. Игра началась, и отступать было некуда.

— Ну всё, атаман. Ехать должен я. Проверю, всё ли сделано по уму, — глухо произнес Иван Матвеевич.

Он хлопнул себя ладонями по коленям и резво, без малейшего следа недавней хмельной тяжести, поднялся со скамьи.

Меркулов прекрасно знал: ушли запорожцы не просто так. В этом пыльном городишке, по сути — лишь разросшемся остроге, они оставили соглядатаев. Купленные с потрохами местные уши и глаза должны были убедиться, что боевая сотня атамана Акулова продолжает беспробудно пить и не седлает коней вдогонку отряду Юрия Хмельницкого.

Поэтому Иван, выйдя на залитый солнцем двор, намеренно долго крутился на виду. Он демонстративно потягивался, зевал, громко требовал у девки квасу, краем глаза цепляя мелькающие в тени плетней настороженные лица шпионов. Пусть смотрят. Пусть шлют весточку Хмельницкому, что донцы на привале.

А ведь Юрий Богданович и его сподвижники уезжали отсюда в полной, железобетонной уверенности: Дон полыхнет. Они свято верили, что донское казачество восстанет против царя Петра, и что тяжелых серебряных талеров с профилем императора Священной Римской империи, которые они щедро сыпали на стол, хватит для подкупа атаманов.