Читать книгу 📗 Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин

— Вперёд, — сказал я негромко. — Гранатами. Накоротке.

Мы выметнулись из осоки на твёрдый край и пошли в гнёзда с фланга. Первое взяли с налёта — гранатой в затылок расчёту, что бил влево и нас прозевал. Второе огрызнулось: пулемётчик успел развернуть ствол, полоснул накоротке, срезал двоих наших разом. Сибиряк снял его с колена, одним выстрелом. Третье забросали через бруствер.

И тут с правого края, от сухой ложбины, по нам ударило. Резерв. Тот самый, что австриец посадил встречать обходящих по твёрдому.

Я вскинул ракетницу и выпустил две белые подряд. Они вспороли серую муть над грядой.

Бородач ждал именно этого. Двое старых уже прорезали проход в проволоке, и он повёл середину короткими перебежками на сухую ложбину.

У самого прохода люди на миг встали. Первый молодой залёг поперёк щели, перегородив дорогу прочим.

Лагунов оказался рядом. Сам он был белее того мальчишки и в землю вжался не хуже. Но за ним лежали те самые новички, которым он три дня толковал, что ротный ведёт их на убой. Они глядели теперь на него.

Он не сделался вдруг храбрецом. Боялся до тошноты. Но спрятаться уже не смог.

— По одному! Не вставать! За мной, коротко!

Он прополз через разрез первым, дёрнул за ремень лежавшего поперёк прохода и освободил щель. Молодые потянулись следом. Бородач подхватил их дальше и развернул против резерва.

Гряда заработала на два конца — мы по гнёздам, Бородач по ложбине. Огонь её сломался, заметался, повернулся на нас.

На гребне, у каменной риги, австриец уперся накрепко. Там сидел кто-то с головой: посадил в ригу пулемёт, прикрыл подходы, держал гребень расчётливо, не давал нам разогнаться. Мы залегли. Под огнём из риги не подняться было, а не подымешься — не возьмёшь гряду, а не возьмёшь — весь труд впустую, и тогда уж точно умоемся.

— Зотов! — крикнул я связному. — Один максим сюда, на правый край, бить по риге. Второй пусть держит бугор, как держал. Слышишь? Один сюда — другой там.

Связной нырнул в дым. Покуда волокли максим, лежали под огнём, вжавшись в землю. Рядом со мной лежал конопатый, белый как мел. Крестился мелко, что-то шептал и головы не подымал. Я не стал его трогать. Пусть крестится, лишь бы лежал, лишь бы не вскочил сдуру в рост. С бугра, как и было велено, всё стучал второй максим — один, упрямо, продолжая долбить левую часть гряды и оттягивая её огонь на себя. Зотов выволок первый на правый край, ударил по риге, по чёрному её оконцу. Австрийский пулемёт на миг захлебнулся, сбился. Этого мига хватило.

— Вперёд! — заорал я и кинулся первым.

Добежали до риги броском, накоротке, через десяток открытых шагов, на которых всё решалось. Конопатый, оторвавшись наконец от земли, бежал рядом, пригнувшись, не отставал — то ли страх его подбросил, то ли стыд лежать, когда ротный встал. Гранаты пошли в оконце, в низкую дверь. Сорока метнул последнюю и сразу присел за выступ кладки, прикрыв голову, — учёный, знал, что осколок в камне даёт рикошет. Рвануло глухо, пыхнуло пылью и кислым дымом из оконца. И гряда стала наша — почти.

Австрийца с гряды мы сбили, но дёшево он нам её не отдал.

Уцелевшие откатились с гребня вниз, к деревне, отстреливаясь, унося раненых. Иные подняли руки. Этих не трогали — не до них было. Я выскочил на самую верхушку и оглядел реку. Узкие мостки под нами теперь не простреливались. По ним могла пройти пехота, а к самому мосту уже можно было подвести рабочие команды и расширять переход без того, чтобы неприятельский пулемёт снимал людей с досок одного за другим. Я крикнул закрепляться.

Австриец не вернулся. То ли некем стало, то ли приказа не было. Огонь стих. Над грядой встала та звенящая нехорошая тишина, что приходит после дела, когда всё уже кончено, а отойти ещё нельзя, и в ушах стоит сплошной звон, и руки ещё дрожат.

И тогда я стал считать.

Считать пришлось много. Гряда обошлась дорого. Из тех, кого я привёл из топи, недосчитался семерых убитыми и вдвое того ранеными. Двое моих охотников полегли у второго гнезда — те, кого пулемётчик срезал, развернув ствол; одного я знал ещё с прусского мешка; вместе прошли Гнилое и Городок, а тут, на безымянной галицийской гряде, я его не уберёг, не доглядел. Он лежал теперь у бруствера, накрытый своей же шинелью.

Зелёных выбило больше — по неопытности, как я и боялся. Один встал в рост, где надо было ползти, — его и сняли первой же очередью; не успел, должно быть, и понять, отчего вдруг земля метнулась к лицу. Другой полез на проволоку напролом, не дожидаясь, пока её растащат, повис на ней и так на ней и остался. Третьего нашли поодаль, в воронке, — этот был жив, но плох: осколок взял его в грудь, и он лежал, серея, синея губами, и дышал тем мелким влажным захлёбом, что ни с чем не спутаешь и после которого не живут. Я постоял над ним. Сделать было нечего — ни мне, ни лекарю, ни сестре в серой косынке, никому.

Я обходил гряду, переступал через своих, накрытых шинелями, и в груди у меня было пусто и холодно. Гряда взята. Подступы к мосту очищены. Пехота пройдёт по нашим мосткам, а для подвод и орудий теперь можно спокойно восстанавливать настоящий пролёт. По реляции — удача. А по моему счёту удача эта не сходилась с ценой.

Конопатый был жив. Сидел на бруствере, тряс головой, не веря, что цел, и глядел на свои руки так, будто они чужие. Выжил. Дозрел, как сказал Окунев. Новая рота заплатила нынче первую кровь уже как одно целое, и заплатила, как всегда, не теми, с кого спрос, а теми, кто подвернулся.

Лагунова я нашёл у проволоки. Рукав у него был распорот, на щеке засохла кровь — чужая или своя, не поймёшь. Рядом лежал один из молодых с перевязанным бедром, и Лагунов держал ему флягу, пока тот пил.

— Своих сосчитал?

— Сосчитал, ваше благородие. Одного убило. Двоих зацепило. Остальные здесь.

— Приказ не потерял?

— Не потерял.

Я кивнул и пошёл дальше. Хвалить его было рано. Наказывать — уже не за что. Впервые его слова обошлись ему самому не дешевле, чем тем, кто их слушал.

А после, когда я проверял посты, окликнул меня сибиряк. Он стоял над пулемётным гнездом в риге, — и глядел вниз, в гнездо, без злобы, с тем спокойным охотничьим интересом, с каким глядят на добытого крупного зверя. Я подошёл.

В гнезде, привалясь спиной к каменной кладке, сидел австрийский офицер. Живой. Граната, что мы метнули в оконце, достала его осколком в бок и в ногу; он был сер лицом, зажимал бок ладонью, и сквозь пальцы у него темнело, но в обморок он не падал и глаз не закрывал. Глядел на нас снизу вверх — твёрдо, без страха, без угодливости. Рядом валялся его пулемёт, перевёрнутый взрывом, и лежали накрытые его люди — расчёт, что держал гряду до последнего и полёг тут весь, кроме него.

Это его пулемёт стоил нам броска на ригу. Это он держал гребень, когда прочие подались. И вот он сидел тут, последний живой из своего расчёта, зажимал распоротый бок и глядел мне в лицо.

Я велел его не трогать и позвать толмача.

Звать пришлось из обоза, и покуда он шёл, я присел на корточки подле австрийца, разглядеть рану. Мундир на боку набряк и потемнел, и сквозь распоротое сукно, когда он отнимал на миг ладонь, тяжело, толчками выступала кровь и стекала за пояс; ногу осколком зацепило вскользь, кость была цела. Бок был распорот скверно. Шанс у него оставался, если быстро довезти, остановить кровь и если осколок не взял глубоко нутро. Я кликнул ротного костоправа, велел перевязать туго, остановить кровь. Костоправ полез было со своим бинтом, австриец напрягся, отвёл его руку коротким упрямым движением — не дамся, мол. Я грубо схватил его за челюсть, посмотрел в глаза, меньше чем на секунду, и разжал, он что-то понял, опустил руку, дал себя перевязать, не сводя с меня глаз, пока костоправ затягивал холст вокруг распоротого бока и кровь медленно проступала сквозь первый же слой повязки.