Читать книгу 📗 Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин

Выступили затемно.

За ночь грязь прихватило тонким льдом. Первые версты идти было почти приятно: сапог держался на корке, колёса не вязли до ступиц, и люди, обманутые этой случайной твёрдостью, даже оживились. К рассвету колонна раздробила лёд, и дорога опять показала своё настоящее нутро. Нога то ехала по мёрзлому гребню, то проваливалась в воду; подводы скакали на колдобинах; лошади тянули в постромках, парили, храпели, и пар этот сразу оседал на мордах белым инеем.

С низкого неба сыпалась крупа, не снег ещё, а сухая злая пыль, что била в лицо и таяла за воротником. Шинели намокали сверху, люди потели снизу, а стоило колонне встать, холод входил под сукно разом, без спросу. Шли плотнее прежнего. Не ради строевой красоты: в такой серой каше отставший исчезал за первой же подводой, а там его уже подбирай не командир, а Господь Бог, если будет время.

У первого длинного подъёма меня догнал Лагунов.

— Ваше благородие, Ершов опять строй ломает. Говорит, здоров, а сам на правую ногу не наступает.

— Давно заметил?

— С утра. Думал, разойдётся.

— Он-то, может, и разойдётся. Нога отдельно останется.

Вернулись назад. Ершов, увидев нас, сразу выпрямился и прибавил шагу, чем только выдал себя вернее. Молодой, жилистый, лицо серое, губы сжаты; из тех, кто не боли боится, а того, что товарищи увидят. Сапог снимать он сперва отказался, потом принялся уверять, что идти может, и тем окончательно решил дело.

За телегой, где ветер был потише, Михеев стянул с него сапог. Мокрая портянка сбилась комом, пятка была содрана, два пальца побелели и на щипок почти не отвечали.

— Давно? — спросил Михеев.

— Со вчера маленько.

Лагунов выругался вполголоса:

— Со вчера у него. Язык, стало быть, к утру отморозил прежде ноги.

Парень ещё сильнее втянул голову, и я остановил Лагунова взглядом.

— Его язык теперь твоя забота. Сам молчит — ты спрашивай. Не умеешь спрашивать, гляди, как идёт.

Возразить ему было нечего. Ступню вытерли насухо, пальцы стали отогревать ладонями. Ранец и скатку разобрали двое соседей, самого поставили ближе к голове взвода. Когда тронулись, Лагунов пошёл рядом и пообещал снять с него сапоги при всём строе, если тот ещё раз станет геройствовать молча.

До заботливого отца семейства ему было далеко.

К полудню земля вокруг изменилась. Поля ещё тянулись по склонам, но уже не лежали до горизонта; деревни теснились вдоль речек, крыши стали круче, лес спускался почти к дороге. За одним поворотом вставала гряда, за ней другая, темнее и выше. Настоящих гор впереди ещё не было, однако равнина кончилась, и было ясно: назад она уже не вернётся.

На самом скверном подъёме двуколка всё-таки подвела.

Колесо с больной втулкой наскочило на камень, пошло боком; лошадь дёрнула, ездовой рванул вожжи, и повозка медленно, с тем особенно страшным неторопливым креном тяжёлой вещи, поползла к канаве. Ещё ладонь — легла бы набок, придавила лошадь и заперла дорогу всему батальону.

Зотов оказался у узды раньше меня.

— Вожжи отпусти, дурья башка! Не рви ей рот!

Дальше всё пошло разом: под колёса сунули поленья, верёвку повели не за борт, а под ось, с двуколки полетели ящики, расчёт оттащил пулемёт к обочине. Лагунов выгнал лишних с дороги, оставив проход соседней роте. Я подошёл, когда опасное уже миновало, и застал только обычную человеческую часть бедствия: Савельев лежал под ступицей и бранился с железнодорожником.

— Тянуть всем разом, — распоряжался тот. — Передние берут, задние держат, чтоб опять не понесло.

— Ишь, начальник выискался.

— Под поездом будешь спорить.

— Тут тебе не поезд.

— Потому и не дави людей телегой.

По его счёту двуколку выправили и поставили на ровное. Втулка держалась, но Савельев, вылезая из-под колеса, покачал головой: дальше только без лишнего груза. Ящики раскидали по другим повозкам; двух человек оставили идти рядом с верёвкой на спусках. Провозились меньше четверти часа.

К вечеру втянулись в село, зажатое между лесом и узкой речкой. Полк набился туда раньше нас: в хатах сидели штабные, раненые и те счастливцы, чья очередь пришла первой; остальным достались риги, сараи, навесы, а кому и земля за плетнями. Мои устроились без большой брани. Солому и лапник не растаскивали каждому понемногу, а клали там, где было мокрее и где люди хуже обуты. Ершова посадили к малому огню, велели сушить портянки и не жарить сапоги у самого пламени. Один молодой уже поставил свои так близко, что кожа пошла паром; Сорока подцепил их палкой и оттащил.

— К утру будут как береста, — сказал он. — Ногу сломаешь, пока наденешь.

— А как сушить-то?

— Не быстро. На войне худое быстро делается. Хорошему время надобно.

У пулемётчиков было своё несчастье. При возне на подъёме одна коробка угодила краем в жижу; крышка вроде держала, а вода всё-таки нашла щель. Две ленты отсырели по краям. Под навесом их разложили на досках, не близко к жару, и стали перебирать патрон за патроном, расправляя ткань. Прошка передавал новым номерам каждое слово Зотова, только вдвое громче, покуда тот не оборвал его:

— Коли знаешь, что сказать, говори раз. Дважды говорят, когда первый раз соврали.

Прошка надулся, но голос убавил.

После караулов и ночлегов мне достался угол сарая с охапкой соломы. Лечь я не успел: Журавлёв принёс записку от Окунева, велено было собраться в крайней хате у моста. На карте, прижатой кружками и подсвечником, наше село стояло у речки, а выше по долине дорогу перехватывала длинная высота с деревней и церковью.

— Дальше не пойдём, пока не снимем это, — сказал Окунев и провёл ногтем поперёк дороги.

Общих речей про перевалы, Венгрию и победоносное движение он не заводил. Батальону надлежало взять передний склон, выбить австрийца из нижнего окопа и закрепиться; соседняя рота шла правее вдоль дороги, другая давила слева через сады, четвёртую Окунев держал при себе. Нам достался участок посередине, против перелома высоты. Перед рассветом батарея обещала коротко обработать известные точки, но снарядов было мало, а проволоку никто уничтожить не обещал — да и передний окоп огонь надёжно не доставал. Дали ножницы. Проходы предстояло делать самим. Всё.

— Когда? — спросил я.

— Через две ночи. Завтра место смотришь, ночью проверяешь подступы, после готовишь людей. Колокольня видит всю долину, днём под высотой не гулять. Резерв у них за деревней есть, а где сидит и сколько — узнаешь, когда сам выйдет.

На том совещание и кончилось. Землю нам указали, время назначили, соседей назвали.

Утром деревня показалась мне меньше, чем на карте, и много хуже.

Она лежала не на самой вершине, а поперёк длинного отрога, точно пробка в горлышке. Дорога выходила из нашей долины, огибала низ высоты и дальше поднималась между лесистыми грядами; пока австриец держал деревню, сверху можно было пересчитать и обоз, и батарею, и всякого дурака, который вздумал бы пройти днём открыто.

Смотрели мы из-за стога на окраине. Нижние хаты тянулись вдоль склона, выше теснились дворы и сады, почти у гребня белела церковь с каменной оградой и кладбищем. В прорези колокольни время от времени вспыхивало стекло. Наблюдатель не прятался: он и без того знал, что мы знаем о нём, а снять его с такого расстояния было нечем. Когда на дороге показалась наша подвода, через несколько минут над ней лопнула шрапнель. Не попала, только лошадь понесла, зато всем прочим объяснила устройство колокольни лучше всяких слов.

Ниже первых домов темнел окоп. Он то исчезал в складке, то снова выходил наружу; перед ним стояли два ряда проволоки, местами низкие петли почти у земли. От окопа к дворам тянулись ходы сообщения. В каменном доме у дороги чернела слишком ровная щель, а у церковной стены, где камень был выбит, Зотов долго разглядывал один и тот же пролом и наконец сказал, что там тоже может сидеть машина.

— Вон лощина, — показал Сорока. — Подведёт почти к самой проволоке.

Справа склон был рассечён неглубоким овражком, заросшим кустом. Он и вправду выглядел подарком: ползи в тени, выйдешь под самый окоп. Я посмотрел и почувствовал не надежду, а досаду. Слишком уж заботливо земля предлагала нам дорогу.