Читать книгу 📗 Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин

— Хороша, — сказал я. — Оттого и не верю.

Сибиряк долго щурился на лощину, потом попросился проверить ночью.

До сумерек высоту осмотрели ещё с двух мест. Не толпой, не всей командой сразу: каждый приходил, смотрел своё и уходил. Для пулемётов искали не красивую позицию, а такую, откуда видно каменный дом и не видно всей деревне нас самих. Для раненых Михеев прикидывал обратный путь вдоль плетней, чтоб не тащить их навстречу атакующим. Журавлёв по моим словам чертил схему; деревья у него выходили похожими на кляксы, зато ни одной изгороди не потерял. От каждого отделения привели по человеку и заставили запомнить грушу на склоне, белый сарай, поваленный плетень. Сначала они видели перед собой просто чужую деревню. Через час знали, где кончается их участок и начинается соседний.

После полуночи Сибиряк ушёл с Сорокой и Бородачом. Большей группы я не дал: чем больше людей ползёт к чужой проволоке, тем скорее железо вспоминает, что умеет звенеть. Вернулись перед рассветом, мокрые до пояса, с инеем на плечах. Вместо доклада Сибиряк положил на стол комок глины, обрывок тонкой проволоки и пробитую жестянку.

Внешний ряд оказался старым и кое-где провисшим; за ним, ниже по склону, шли свежие петли почти у земли. Перед окопом ходили два секрета и после полуночи меняли места. В лощине русских следов не нашли, зато по обоим краям много раз прошли австрийские сапоги. Поперёк кустов были натянуты тонкие усики с жестянками, а у выхода земля примялась под скрытым постом.

— Ходить там можно, — сказал Сибиряк. — Только они нас пустят, а после закроют.

— С двух сторон простреливается, — добавил Бородач. — Внизу ляжем, наверх уже не вылезем.

Сорока вздохнул:

— Прямо обидно. Такое доброе место, и австрияк тоже не дурак.

Другого подарка высота не предлагала. Слева лес подходил ближе, но перед ним была вырублена полоса и сидели отдельные стрелки; справа ждала лощина с жестянками; посередине проволока виднелась во всю длину, окоп был известен, и неприятель ждал нас именно там. У прямого пути имелось одно достоинство: он хотя бы не лгал.

Схему разложили на перевёрнутом ящике. Два прохода, не один: первый против неглубокой складки, второй ближе к поваленному плетню. К каждому — группа охотников с ножницами; первую вёл Сорока, вторую Бородач. Сибиряк шёл впереди, снять ближний секрет и нащупать путь к проволоке. Через основной проход лезет головной взвод, через второй следующий; третий остаётся ниже склона и без моего приказа не двигается.

Взводный третьего нахмурился:

— А прижмут передних?

— Тогда особенно не пойдёшь сам. Забьют оба прохода людьми — твоим уже некуда будет идти.

Первый максим Зотов готовил по каменному дому, второй, с Прошкой, должен был держать ход сообщения к церковной ограде. Стрелять только после артиллерии, длинной очередью ленту не тянуть, места без приказа не менять. Прошка слушал молча и от этого казался совсем мальчишкой.

Михеев устраивался за первыми двумя взводами, у плетня. С ним оставались рабочие. Один из взводных снова покосился на этих двенадцать штыков, будто я заранее прятал их от боя.

— У прохода каждый пригодится, — сказал он.

— У прохода — кто режет и кто лезет первым. Эти — после.

Михеев не поддержал меня и не спорил. Только перевернул карандаш и стал считать на схеме пути назад.

День ушёл на ту мелкую работу, от которой зависит большое дело и которую потом никто не помнит. Часть ножниц оказалась тупой; их правили у кузницы, браня казённое железо. Рукояти обматывали тряпками, кольца и пряжки подвязывали, котелки оставляли внизу, лопаты крепили так, чтоб не стучали о фляги. Между двумя верёвками устроили подобие прохода. Люди шли по нему в темноте, цеплялись, бранились, начинали снова.

Бородач проверял ножницы одну за другой, неспешно, как всегда перед настоящей работой. Один солдат рядом обмотал рукоять кое-как и оставил длинный конец ткани.

— Размотается, — сказал Бородач.

— Держаться будет.

Он потянул, и вся обмотка слезла разом.

— Уже не держится. Делай снова.

К вечеру ударил мороз. После сырого дня шинели задубели, на листьях выступил белый край, лужи схватились и зазвенели под каблуком. Ленты перебрали ещё раз. Две, намокшие на марше, просушили и протянули вручную, патрон за патроном. Зотов осмотрел их последними и велел вернуть к остальным. При свете всё выглядело предусмотренным.

Перед выходом накормили горячей кашей. Кто мог, спал по часу, кто не мог, лежал с закрытыми глазами и слушал чужое дыхание. Я бродил по дворам без нужды, проверяя то, что уже проверили трое до меня. Ершов сидел у стены, перематывал портянку; пальцы отошли, пятка была перевязана. В головную цепь я его не пустил. Он попробовал спорить, Лагунов оборвал:

— Слышал приказ. В третьем взводе тоже люди стреляют.

Сказал без насмешки. Малость, а я её заметил.

У пулемётов Прошка в четвёртый раз пересчитывал коробки. Зотов сидел на ящике, курил, прикрывая огонёк ладонью.

— Железо готово? — спросил я.

— Железо готово. Люди до первого выстрела тоже.

— А после?

— После увидим, чему научились.

За каменной стеной на окраине назначили место раненым. Оттуда назад вели два пути: вдоль плетня и через сухую канаву. Журавлёву дали дощечку, бумагу и химический карандаш. Перед уходом он записывал приказ, а по возвращении отмечал, кому передал и что ему ответили. К полуночи всё было готово настолько, насколько бывает готово дело, зависящее от чужого глаза, сырой тряпки, тупых ножниц и одного случайного звука.

Выходили порознь.

Первым ушёл Сибиряк с двумя охотниками — снять ближний секрет. Через срок поползли две группы с ножницами, следом головной взвод. Остальные лежали ниже, в садах и за плетнями, ожидая сигнала. Артиллерия должна была заговорить перед самым рассветом; до назначенного часа оставалось больше получаса.

Облака закрыли небо. От земли тянуло сырой стужей. Мёрзлая корка ломалась под локтем, а под ней жила всё та же мягкая грязь. Ползли медленно, сперва нащупывая ладонью место, потом перенося тело. Металл был обмотан и подвязан, и всё же ночь казалась набитой звуками: дыханием, шорохом сукна, сухим щелчком ветки, который человеку на земле слышится ружейным выстрелом.

От поваленного плетня я видел только ближайшие тени. Выше темнела высота, деревня слилась с небом, ни одного огонька. Время шло медленно, но уходило быстро.

Из темноты вернулся один из передовых, лёг рядом и прошептал:

— Ближний снят. Второго на старом месте нет.

— Где?

— Не нашли. Дальше ушёл либо сменился.

Это было хуже часового на известном месте. Известного можно обойти, снять, прижать огнём; неизвестный сам выбирает, когда объявиться. Назад, однако, уже не поползёшь: люди лежали у проволоки, взводы заняли исходное, артиллерия ждала своего срока. Я послал Сибиряку искать правее, а группам дал знак начинать с нижних нитей.

Впереди поднялась рука Бородача. Резчик уложил губки ножниц на нижнюю нить. Даже сквозь тряпку металл ответил тонким, жалобным скрипом.

Все замерли.

Ничего.

Губки сжались снова. Нить подалась, но не лопнула; резчик осторожно переставил ножницы ближе к колу. И тут справа, за лощиной, коротко хрустнула ветка.

Послышался окрик. Негромкий, вопросительный.

Кто-то впереди метнулся к голосу; в темноте отделилась от земли тень и пропала. Второй окрик прозвучал резче. Потом ударил выстрел.

Ракета поднялась над высотой с шипением, медленно, почти торжественно, и белый свет вытащил из ночи всё разом: проволоку, людей у неё, ножницы на целой нити, пригнувшегося Бородача, чёрную кромку окопа выше.

До артиллерийского огня оставалось двадцать минут.

Проволока перед ротой ещё была цела.

Глава 16

«Прорыв»

Ракета ещё висела над склоном, заливая его белым, а с высоты уже ударили.

Хлопнула одна винтовка, за ней другая, потом по чёрной кромке окопа забегали частые короткие вспышки, и весь склон разом ожил сухим, злым посвистом. Возле Бородача кто-то тяжело ткнулся лицом в землю и больше не шевельнулся.