Читать книгу 📗 Империя (СИ) - Старый Денис

Хотя был каноническим православным. Но столько эмоций, волнений, суеты, что и потеряться можно. Ждали не один год атаки, готовились, особенно в последний год. И вот он — момент истины.

Главный сюрприз этого утра ждал китайского полководца не на суше. Хотя и там Ляньтань был встречен так, как просто не укладывалось в ярком и стратегически мыслящем уме военачальника. Ведь это казалось невозможным… такие укрепления, насыщение войсками, артиллерии, которая явно же превосходит в разы те нелепые пушки, что есть в малом числе у маньчжуров.

Пока Ляньтань стягивал потрепанные полки к лагерю, подсчитывая чудовищные потери, над Амуром начал рассеиваться утренний туман. Река была главной транспортной артерией империи Цин в этом походе. Именно по ней к осаждающим должны были подойти тяжелые джонки с провиантом, осадными лестницами, порохом и свежим пополнением.

Что могло быть важнейшим — провиант — так же шел в большей степени по реке. На месте собрать еду для армии невозможно.

Целая флотилия из двадцати пузатых речных транспортов, тяжело груженных рисом, свинцом и пехотой, медленно выгребала из-за поворота реки, подгоняемая течением и ленивым ветром.

Они шли уверенно, не ожидая угрозы на воде. В последнее время не отмечалось передвижение русских на кораблях. Хотя и говорили защитники рядом стоящей крепости Аньгу

И жестоко за это поплатились.

Из-за лесистого мыса, перерезая китайцам фарватер, бесшумно выскользнули русские корабли. Это были не старые неповоротливые дощаники. Албазинцы вывели на воду три свежесрубленных прама — низкосидящие, бронированные толстенными дубовыми досками плавучие батареи. И два быстроходных галеаса, чьи обводы выдавали чертежи совершенно другой эпохи.

Так получилось, что Албазин сейчас — это чуть ли не столица русского кораблестроения. По числу населения, даже с учетом военных, кораблестроителей больше всего, чем в любом русском городе. Ну по крайней мере, так было до того, как Рига стала русской. Но ведь в Албазине о таком успехе русского оружия, отваге и смекалке еще не знали.

Вот и не остались корабелы без дела, показали, что не зря на довольствии в городе находятся. Да и потренировались… Скоро же, возможно, строить корабли в устье Амура, на Тихом океане.

Китайские кормчие отчаянно забили в гонги, пытаясь развернуть тяжелые джонки, но было поздно.

— По головным… Картечью… Пали! — раскатился над рекой рык казачьего сотника, командовавшего эскадрой.

Борта русских кораблей окутались сизым дымом. Но это были не обычные пушки. На ближней дистанции заговорили чудовищные по своей разрушительной силе орудия — короткоствольные чугунные карронады, ласково прозванные пушкарями «дробителями».

Их залп на дистанции пистолетного выстрела был страшен. Карронады выплюнули облака крупной картечи, рубленого железа и гвоздей. Этот железный шторм буквально сдул надстройки с передовых маньчжурских кораблей. Хрупкое дерево джонок разлеталось в щепки, которые сами по себе становились смертоносным оружием, калеча экипажи. Стоны и крики рвущихся на куски людей заглушались грохотом следующих залпов.

Длинноствольные пушки русских галеасов били бронебойными ядрами прямо по ватерлинии тяжелых транспортов. Две китайские джонки, получив пробоины, начали стремительно крениться на борт, черпая воду. Пехота в тяжелых доспехах, вопя от ужаса, сыпалась в ледяные воды Амура, где немедленно шла на дно.

Один из транспортов, на котором, видимо, везли порох, вдруг вспух изнутри ослепительной оранжевой вспышкой. Чудовищный взрыв поднял над рекой столб воды и огня, разбросав горящие обломки на сотню саженей вокруг.

Флотилия Канси была парализована паникой и превратилась в плавучую бойню. Те корабли, что шли позади, попытались выброситься на отмели, чтобы спастись. Но русские прамы уже маневрировали, отрезая им путь к отступлению. А еще и отрабатывали винтовальники, которые выцепляли вражеских командиров и уничтожали их не жалея, добавляя паники на кораблях маньчжуров.

— На абордаж! Вяжи их, братцы! — полетела команда.

Казаки с диким гиканьем посыпались на палубы уцелевших джонок, орудуя тесаками, пиками и короткими топорами-чеканами. Китайские солдаты, оглушенные канонадой и деморализованные видом разорванных в клочья товарищей, сдавались почти без боя, бросая оружие к ногам русских.

Активный бой на воде продлился едва ли сорок минут.

Когда дым рассеялся, Амур представлял собой жуткое зрелище. Почерневшая от крови вода несла на восток обломки мачт, разбитые бочки и тела в маньчжурских халатах. Шесть транспортов неприятеля покоились на дне.

Но главное было не в этом. Ляньтань, стоявший на холме у своего лагеря, мог лишь бессильно сжимать кулаки до побелевших костяшек. На его глазах русские корабли, развернувшись против течения, деловито брали на буксир девять уцелевших китайских джонок.

Полные до краев отборным рисом, порохом, шелком и оружием, эти трофейные корабли, увенчанные теперь православными стягами, триумфально втягивались в гавань Албазина.

За одно утро маньчжурская армия лишилась элитной ударной конницы, месячного запаса провианта и господства на реке. Осада, которая должна была стать быстрой и победоносной, обернулась для империи Цин ледяным кошмаром.

Был бы у руля армии кто иной, а не Ланьдунь, может и лучший военачальник у маньчжуров, то сдался бы, отступил. Но не этот человек. Он не стал рыдать и состригать свою косу, он стал думать, слушать людей, анализировать, окапываться. Ланьдунь был готов дать новый бой.

Москва. Усадьба Матвеева.

19 апреля 1685 года.

Усадьба Матвеева была… европейской. Первое место в городе, ну кроме только моей усадьбы, и то частично, где дух Европы ощущался отчетливо. Не душок, не вонь, когда имеет место быть глупое и безвкусное подражание. А Дух. Это — Европа. Пусть внутри, не снаружи. Но я словно был в парижском доме, ну или в голландском, но где хозяева галлофилы.

Наслаждаться же интерьерами, дорогими тканями на стенах, картинами, скульптурами, резными гнутыми ножками мебели… не было. Шел спор. Важный, может и важнейший для будущего России.

— Но почему нет⁈ — Я в сердцах хлопнул ладонью по тяжелому дубовому столу, заставив вздрогнуть пламя свечей в массивных бронзовых шандалах.

— Оттого, что молод еще Государь! — Артамон Сергеевич Матвеев упрямо наклонил голову, его тяжелый взгляд из-под кустистых бровей не сулил никаких компромиссов. — Да и почто нам империи эти басурманские? Царство наше православное ничем не хуже!

В просторной, полутемной гостиной зале дома Матвеева собрали так называемую «малую думу» — рабочую группу из дюжины влиятельнейших бояр, практически всех сановников первой величины, кто находился сейчас в Москве. Для пущего веса привлекли даже Патриарха. Но по факту, в этой душной, пропахшей воском, ладаном и дорогим сукном комнате жестоко спорили только двое: я и Матвеев. Остальные замерли, настороженно переводя взгляды с меня на ближнего царского советника.

— Артамон Сергеевич, — я заставил себя выдохнуть, сбавляя тон, и подался вперед. — Ты, видать, те бумаги, что я намедни всем рассылал, без должного внимания читал. Там все описано… Пойми ты: став Императором, Петр Алексеевич не перестанет быть русским Царем! Одно другому не мешает. Но оглянись на границы! Держава наша уже сейчас раскинулась шире, чем их хваленая Священная Римская империя. Больше, чем Османская! Народов под рукой Москвы проживает столько, что ни в одной писцовой книге не счесть. Вон и ногайцы… Разве ж это не Империя⁈

— Сие есть Царствие Великое, Богом хранимое, — глухо, словно из бездонной бочки, подал голос Патриарх, осеняя себя широким крестным знамением.

— Истинно так, Владыко! — с готовностью подхватил я, оборачиваясь к духовенству. — Но коль мы рубим окно в Европу и выходим на их политический двор, мы обязаны заявить о себе на их языке. Они не понимают слова «Царство». Для них это синоним варварской Азии. Вот что за царство Картли? Сколько его? Малое оно. А не мы ли Третий Рим⁈ Так отчего же Третьему Риму не именоваться Империей⁈