Читать книгу 📗 Империя (СИ) - Старый Денис

К маю, ко дню рождения Государя, я твердо решил преподнести Петру этот титул. И для себя я давно дал четкий ответ, зачем это нужно. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, а в Европу со своими титулами не ходят, как и не ездят в Тулу со своим самоваром. Раз уж мы решили повернуть лицо на Запад, интегрироваться в их торговлю и союзы, мы должны заставить их использовать понятную им, но высшую терминологию.

Понятно, что царство — сильнее по своему первоначальному значению, чем империя. Кто такой император в Древнем Риме? Первоначально? Всего-то предводитель войск, региональный причем, провозглашенный. Царь — Цезарь. Вон мы австрияков цесарцами зовем.

Но титулатура меняется. И граф уже не чиновник в регионе, а герцог не всегда родственник короля.

Империя — это геополитическая заявка. Это удар кулаком по европейскому столу. Это провозглашение: «Москва — Третий Рим, мы — правопреемники истинной веры, и мы — сильнейшая держава континента». Так к чему скромничать?

В той, другой истории, которую я помнил, Россия стала Империей лишь после долгой и изматывающей Северной войны, после окончательной победы над шведами под Полтавой и Ништадтского мира.

Но здесь и сейчас всё было иначе! Мы уже покорили Крым! То, что век считалось невозможным, что казалось еще более сказочным, чем победа над шведами, свершилось — и одно это уже давало бесспорное право на имперский венец.

Мы прямо сейчас успешно бьем шведов — пусть пока не в полную силу, но методично и эффективно. А в папках военного ведомства уже лежат детальные планы новых военных операций.

Разве мы выглядим слабее Священной Римской империи — этого лоскутного, вечно грызущегося одеяла, которое чудом не рухнуло и не скоро вернет былой блеск? Да и на Востоке всё идет по плану. В Албазин вложены колоссальные ресурсы, китайцам будет устроена такая мясорубка, что грядущий всеобъемлющий договор с империей Цин будет продиктован нашими условиями.

— Не признают они Империю нашу в Европах, — скривил губы Матвеев, нервно теребя бороду. — Засмеют только.

— Так они и Царство наше за равное не признают! — жестко парировал я. — А Империю — признают. Никуда не денутся. А не поймут с первого раза — настучим по венценосным головам, вразумим пушками да штыками, пока не подпишут признание!

В иной истории европейцы тоже десятилетиями кривились, отказываясь называть русских царей императорами. Французы и вовсе упирались до последнего. Но признали же! Все до единого. Сила ломит солому.

— А Государь-то сам… что на сие думает?

Этот негромкий, хрипловатый голос прозвучал неожиданно.

Я резко повернул голову. Князь Юрий Алексеевич Долгоруков.

— Государь мыслит, что сие есть благо для России, — твердо ответил я, глядя в выцветшие, но умные глаза старого князя. — Но он никогда не станет об этом просить. Помазанник Божий не выторговывает себе титулы. Или мы, верные слуги и Боярская Дума, сами поднесем ему императорский венец от лица всей земли русской, или Империи не будет.

Я блефовал лишь отчасти. Петр Алексеевич, разумеется, знал обо всём. Такое тектоническое политическое сдвижение не могло готовиться без его негласного одобрения. Выйди мы с этой инициативой без подготовки — он бы просто открестился от нас, выставив дураками. Ему нужна была инициатива снизу. Монолитная просьба элит.

Долгоруков замолчал. Его пальцы, унизанные перстнями, медленно барабанили по резному подлокотнику кресла.

— Я за твою придумку, князь Егор Иванович, — вдруг веско и отчетливо произнес князь.

В палате повисла гробовая тишина. Я едва не поперхнулся воздухом от удивления.

Это было сродни грому среди ясного неба. Долгоруковы! После недавнего Стрелецкого бунта этот древний род катастрофически сдал позиции. Они не смогли вовремя сориентироваться, проявили нерешительность, хотя в первые дни бунта держали в руках серьезные рычаги влияния. После того провала клан Долгоруковых ушел в глухую тень, не отсвечивал и, казалось, смирился с ролью политических трупов.

Я вообще не брал в расчет ни самого Юрия Алексеевича, ни десяток других бояр-статистов, сидящих сейчас за этим столом. И вдруг — такая мощная, открытая поддержка. Спящий лев подал голос. И этот голос мог переломить ход всего совета.

Матвеев тяжело, исподлобья посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Долгорукова. В повисшей тишине было слышно, как потрескивают свечи.

Я читал эти взгляды как открытую книгу. С огромной долей вероятности я понимал, что сейчас происходит в голове царского фаворита. Матвеев пристально следил за событиями, разворачивающимися в Речи Посполитой, и прекрасно помнил печальный опыт Яна Казимира Сапеги, против которого в свое время ополчились почти все знатные магнатские роды.

Не станет Матвеев своего рода Сапегой? Не вызовет ли на себя недовольствие многих? А я?

В нашей Думе существовало то, что я про себя называл «боярским болотом» — большая часть заседающих здесь сановников на деле представляла собой безликих статистов. Но это было то самое стадо, которое, если дать ему внятный повод и сильного вожака, могло превратиться в сокрушительную силу.

И уж точно, если это сопротивление будет организованным, то нынешнему правящему триумвирату — Прозоровскому, Матвееву и Ромодановскому — придется несладко. Сохранение их власти окажется под большим вопросом.

И я был тем самым камнем, который, на какую чашу весов ни положи, гарантированно перевесит другую.

Мой политический вес взлетел до небес после недавней аудиенции. Государь остался крайне доволен тем, как я изящно и бескровно для русских людей замирил ногайцев, да еще и подвел под его руку строптивых черкесов. Мой проект с бахмутской солью Петр Алексеевич и вовсе оценил по достоинству, осознав масштаб грядущих барышей.

Выволочку он мне устроил только за одно — за то, что я своевольно учинил поединок, в котором запросто мог сложить голову, грубо нарушив царский указ о запрете дуэлей.

— Так то не дуэль была, Мин херц, то традиционный казачий круг! — глазом не моргнув, парировал я тогда.

И, не давая царю опомниться, тут же прочел ему целую лекцию по юриспруденции: что есть буква закона, а что — его дух, и какими именно формулировками следует оперировать при составлении уложений, чтобы исключить любое иное толкование, кроме заложенного законодателем.

И тут же мы взяли закон государя и разобрали его, выявляя все лазейки и несовершенство указа. Хороший урок прошел. Чаще нужно разбирать другие законы на предмет их дырявости и двоякости интерпретации. Нужно повышать юридическую сторону законотворчества.

Выкрутился. Государь лишь хмыкнул. Прямой награды в виде чинов или золота я тогда не получил, но то, что мне дали, было стократ ценнее. Под мое личное управление на два года отошли обширные государственные земли и часть личных вотчин Романовых. Условие было жестким: если я покажу там существенный рост сельского хозяйства и мануфактурного производства, то вся сверхприбыль останется мне.

И я покажу. Еще как покажу. Мой первый сахарный завод уже строился, технология экстракции из свеклы была более-менее отработана. А по соседству, чтобы добро не пропадало, возводились масштабные свиные дворы — свекловичный жмых был идеальным, почти бесплатным кормом. Экономика должна быть экономной, а производство — безотходным.

— Хорошо. Будь по-вашему, — голос Матвеева вырвал меня из размышлений. Он тяжело вздохнул, признавая поражение. — Но коронацией и провозглашением Императора займемся мы с Владыкой.

— За свой ли счет? — подначил я Матвеева.

— С тобой на паях, — усмехнулся Артамон Сергеевич, быстро найдясь.

Одновременно Матвеев посмотрел в мою сторону с явным, жгучим осуждением. В этом взгляде читалось: «Что ж ты, ирод, вынуждаешь меня такие радикальные решения принимать?».

Для меня это оставалось загадкой. Почему Матвеев — убежденный западник, человек, который первым сбросил ферязь, облачился в европейское платье и даже сбрил боярскую бороду, — так отчаянно противился титулу Императора? Ведь все факты кричали о том, что Россия уже переросла царские одежды!