Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

— Аннушка, — сказал я, — у нас же есть Глафира, Дуняша, Прохор…

— Они тоже будут. Но я — я хочу. — Она запнулась. — Папа, вы… вы там, у дамбы… вы могли погибнуть. Сапожников рассказал Прохору, а Прохор — Глафире, а Глафира — мне, что вы стояли в воде по пояс. По колено? По пояс? Не важно. Стояли. Ледяной. И таскали мешки, как мужик. Я не понимала, что это — ваша работа. Я думала — вы только распоряжаетесь, как раньше. А вы — сами.

Она замолчала. Потом — тише:

— Я очень за вас испугалась. И ещё — больше испугалась, когда увидела вас сегодня утром. Прохор сказал — не вставать. Я хотела сразу к вам, но Глафира сказала — нельзя, барина не беспокоить. А я… я не выдержала.

Я взял её руку — она лежала на краю одеяла, маленькая, бледная, с длинными пальцами, как у матери на портрете. Сжал — слабо, потому что силы не было. Анна руку не отняла.

— Аннушка, — сказал я, — я не погибну. Карл Иваныч обещал.

— Он сказал «если повезёт».

— Тогда — повезёт.

Она посмотрела на меня — долго, не мигая, — и я увидел в её глазах слёзы. Не текли — стояли. Девятнадцатилетняя девушка, выросшая с матерью, умершей от чахотки, и с отцом, который её не замечал, — теперь сидела у постели этого отца, который перестал её не замечать, и боялась, что и он умрёт, как мать.

И эти слёзы — мне сказали больше, чем все её прежние «папа, вы изменились». Анна — за полтора месяца — приняла нового Стрешнева как отца. Не «человека, который занял место отца». А — как отца. И теперь её страх был — страхом дочери.

Я попытался что-то сказать. Не нашёл слов. Только сжал её руку ещё раз. Анна — кивнула. Достала платок. Промокнула глаза — быстро, без всхлипа, как это делают женщины, которые с детства научились не плакать на людях. И сказала — деловым тоном, изменившимся за секунду:

— Пейте чай, папа. Пока горячий. Глафира сейчас принесёт горчичники. И сухари. Карл Иванович сказал — есть надо понемногу, но часто.

Я пил чай. Анна сидела рядом — на стуле, который перенесла сама от моего секретера. Не уходила. И я лежал, и пил, и кашлял, и думал: вот оно. Вот ради чего. Не ради дамбы. Не ради бюджета. Не ради будущей кирпичной фабрики и не ради того, чтобы переписать историю России на сто сорок лет вперёд. А ради того, чтобы девятнадцатилетняя девушка, которая в первый день называла меня «вы» с тем холодом, которым жгут, — сегодня сидела у моей постели и боялась, что я умру.

Это — оказалось важнее всего.

Двадцать шестого, двадцать седьмого, двадцать восьмого, двадцать девятого — четыре дня я лежал.

Лежал — сильно сказано. Лежал — по стандартам Вебера, который заглядывал ко мне утром и вечером, простукивал грудь, ругал по-немецки (тихо, под нос, я не понимал слов, но интонацию узнавал) и удлинял срок постельного режима ещё на сутки каждый раз, когда видел, что я пытаюсь дотянуться до бумаг.

Бумаги, разумеется, были.

Сычёв приходил — каждый день, около полудня. Прохор провожал его в спальню, ставил у двери, и Сычёв входил с папкой под мышкой и вицмундиром, аккуратно застёгнутым по случаю болезни хозяина. Садился на тот же стул, где сидела Анна. Открывал папку.

Это была революция в доме Стрешнева: секретарь городской управы являлся в спальню купца первой гильдии с делами. В нормальной жизни такого не бывало — Стрешнев приходил в управу, а не наоборот. Но я договорился с Вебером: «Карл Иваныч, я не встану. Обещаю. Но я не могу не работать. Город — не отдых после паводка, а работа после паводка». Вебер вздохнул, поправил пенсне и согласился — «при условии, что не более получаса в день и в горизонтальном положении». В горизонтальном положении я и принимал Сычёва: лёжа на подушках, с пенсне Стрешнева на носу (близорукий он был дальнозорок, и для чтения мне пенсне очков не требовалось, но я подкладывал старые стрешневские пенсне на стол для подписи — иначе руки дрожали и я не мог писать).

Сычёв докладывал. Точно. По пунктам. Без воды:

Восстановление нижнего города. Шестьдесят домов. Из них тридцать пять — повреждения средней тяжести: жители уже сушат, чинят полы, перекладывают печи. Тринадцать — серьёзные: ремонт нужен капитальный. Двенадцать — те самые, непригодные.

— Из этих двенадцати, Павел Андреевич-с, — говорил Сычёв, — Потапов осмотрел заново. Восемь — можно восстановить, но будет долго и дорого. Стены подмыты, печи раскисли. Семьи могут вернуться через два-три месяца, ежели начнут немедля. Четыре — нет. Два унесло целиком, две избы — стены такие, что их проще сломать. Эти четыре семьи — без крыши.

— Сколько в семьях?

— Девятнадцать душ. Из них семь — детей. Старуха одна, лет семидесяти, у которой никого больше нет.

Девятнадцать душ. Без крыши. В апреле, в Бережанске, где ночные заморозки ещё стоят.

— Где они сейчас?

— В гостином дворе. Уже неделю. Глафира с Дуняшей — кормят, поят. Морозкин ещё привёз — крупы и сухарей. Но нельзя же оставлять их там навсегда-с.

— Нельзя. Нужно — найти жильё. На время, пока строим.

— На какие средства, Павел Андреевич-с?

Вот вопрос. На какие средства. Городская казна — что осталось от двух тысяч двухсот, если из неё ушли восемьсот рублей на дамбу, плюс расходы на эвакуацию (хлеб, чай, сено, керосин — рублей семьдесят, если по-хозяйски, но если считать честно — все сто), плюс надбавки городовым за внеплановое патрулирование, плюс мелочи, — итого осталось рублей тысяча двести.

Тысяча двести — на остаток года. На жалование, на полицию, на освещение, на ремонт, на всё. Без запаса.

— Двести рублей, — сказал я.

— Двести-с?

— Двести рублей — экстренное вспоможение пострадавшим. Из городской казны. По двадцать рублей на каждую из десяти самых пострадавших семей. И ещё — отдельным распоряжением — четыре семьи без крова: им всем вместе — двести рублей на наём временного жилья на три месяца. Это — отдельной строкой. Распоряжение — с моей подписью, на бланке управы. Подготовьте — я подпишу, когда придёте завтра.

— Но дума, Павел Андреевич-с, — Сычёв осторожно поправил пенсне, — дума должна одобрить-с. Расходы свыше ста рублей единовременно — по уставу через думу-с.

— Двести и двести — это два расхода по двести. Каждый — в пределах того, что городской голова может санкционировать единолично, по чрезвычайному положению. Найдите статью устава, на которую можно сослаться.

— Найду-с. — Сычёв оживился. Эта работа — поиск статьи устава, под которую можно подвести нужное решение, — была его коньком. Двенадцать лет в канцелярии не проходят даром: Сычёв знал устав городского самоуправления так, как священник знает требник. — Параграф седьмой, статья девяносто седьмая «О чрезвычайных расходах в случае стихийных бедствий». Подойдёт-с.

— Подойдёт. Готовьте.

Сычёв записал. Перешёл к следующему пункту:

— Колодцы. Карл Иванович прислал записку: срочно засыпать загрязнённые хлорной известью или закрыть. Девять колодцев. Извести нужно, по его расчётам, девять пудов. Стоимость — девять рублей. Работа — городские землекопы, оплата ещё рубля три. Итого двенадцать рублей.

— Распоряжение — на двенадцать. Подпишу.

— Записал-с.

— Что с трактиром Гордеева?

Сычёв замялся. Опустил пенсне. Поправил.

— Тарас Лукич, по слухам-с, считает убытки. Точно — никто не знает. Подвал — затоплен. Запасы — пропали. Стены первого этажа — потрескались. По грубой оценке — тысяч пять. Может, шесть.

— Он подал заявление в городскую управу о возмещении?

— Нет, Павел Андреевич-с. И не подаст. Тарас Лукич — он гордый. Принять помощь от управы — для него унижение. Особенно — от вашей управы.

Особенно — от моей. Сычёв был тонок: добавил «вашей», чтобы я понял, что Гордеев теперь воспринимает управу как «стрешневскую», а не «гордеевскую» (а раньше — несомненно — было наоборот).

— Понятно. Что с Мельниковым?

— Молчит-с. Затаился. Подряд на ремонт ратуши — формально не отменён, но вы дали понять, что после паводка пересмотрите. Он ждёт. Каждый день приходит в управу, спрашивает «нет ли вестей». Писари устали-с.