Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

— Передайте писарям: если Мельников придёт ещё раз — сказать, что городской голова болен, вестей нет, придёт после выздоровления. В управу — пока не приходить.

— Передам-с.

Сычёв ещё пятнадцать минут излагал — мелкие дела, текучка, прошения, повестки. Потом я подписал шесть бумаг — почерком, который дрожал, но узнавался. Сычёв собрал. Поднялся.

— Карл Иванович сказал — больше получаса нельзя.

— Знаю. До завтра, Фёдор Игнатьич.

— До завтра, Павел Андреевич-с. Поправляйтесь.

И — у самой двери, обернувшись:

— Павел Андреевич-с, я хочу вам сказать одну вещь, ежели позволите.

— Скажите.

— Этот город… — он замялся. Долго подбирал слова, и я молча ждал. — Этот город никогда такого головы не имел. На моей памяти — точно. И… я благодарен Господу, что доживу и увижу. Это всё-с.

Поклонился. Вышел.

Я лежал. Закрыл глаза. И подумал: вот. Вот — главный союзник. Сычёв, с пенсне, с сушёными яблоками, с двенадцатилетним стажем. Сычёв, который месяц назад смотрел на меня настороженно. Сычёв, который только что назвал меня «такой голова, какого Бережанск никогда не имел».

Это было, наверное, самое искреннее, что мне сказали в этой жизни.

Двадцать девятого апреля в дом пришла новость. Не от Сычёва — от Прохора, который услышал её в собственном крыльце от соседского лакея, который услышал её у мясника, который услышал её на базаре, который услышал её от почтового нарочного, прискакавшего из губернского города. В Бережанске информация распространялась так, и распространялась быстро.

— Барин, — сказал Прохор, входя в спальню с чашкой бульона (Глафира третьего дня поняла, что для выздоравливающего нужен бульон, и теперь варила его непрерывно — куриный, крепкий, с травами), — нынче в соборе зачитывают Манифест.

— Какой Манифест?

— О незыблемости-с. Самодержавия. От нового государя.

Я открыл глаза. Сел — медленно, аккуратно, чтобы не закашляться.

— Прохор, в каком соборе? У нас?

— У нас-с. В Преображенском. Отец Серафим — с амвона. Полчаса как начал. Народу — много, говорят. Все ждали-с — три недели слухи ходили, что новый государь манифест пишет.

Манифест о незыблемости самодержавия. Двадцать девятое апреля тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Главное событие первых месяцев царствования Александра Третьего, написанное Победоносцевым, — документ, который положил конец эпохе великих реформ и открыл эпоху, которую историки потом назовут «контрреформами». Я знал этот документ. Я читал его в Нижнеярске — в монографии по истории России — и помнил суть. Помнил формулу: «утверждать самодержавную власть от всяких поползновений». Помнил, что после публикации этого Манифеста министр Лорис-Меликов — последний реформатор при дворе, разработавший проект конституции, — подаст в отставку, и отставку примут. Помнил, что с этого дня Россия пошла по пути, который через двадцать лет приведёт к девятьсот пятому, а через тридцать шесть — к семнадцатому.

И вот этот Манифест — сейчас, прямо сейчас, в Преображенском соборе на Соборной площади, в трёхстах метрах от моей спальни — читал отец Серафим. Густым баритоном. Перед всем городом.

— Помоги мне, Прохор, — сказал я. — Я хочу подойти к окну.

— Барин, доктор не велел…

— Прохор. Помоги.

Прохор посмотрел на меня — долго, неодобрительно, — но помог. Я встал. Голова — кружилась, но не так, как вчера. Опираясь на его руку, я добрёл до окна. Открыл (Прохор подал стул — на всякий случай). Сел у окна.

Окно выходило на Соборную улицу — не на саму площадь, но я слышал. Колокольный звон — не торжественный, а размеренный, государственный, какой бывает при оглашении важных царских актов. И — где-то далеко, через стены и через расстояние — голос. Не разобрать слов, но — баритон. Серафим. Читает.

Я сидел и слушал. Невидимый. Невнятный. Манифест.

Я знал, о чём он. «Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину самодержавной власти…» И дальше — про то, что либеральные надежды были «помрачением умов», что путь России — другой, что реформы будут не от парламента, а от государя, и государь будет сам — без советчиков, без конституции, без всякого «представительства».

Это означало — для меня лично, для городского головы Бережанска, — следующее: всё, что я задумывал в области городского самоуправления (а самоуправление — это закон семидесятого года, при Александре Втором, реформаторский), будет теперь под подозрением. Всё, что я хотел делать в области образования, медицины, общественных проектов, — будет встречать сопротивление со стороны губернских властей, потому что губернские власти получили сейчас сигнал: меньше инициативы, меньше «либеральщины», больше «незыблемости».

Это было плохо. Это было — как в Нижнеярске, когда после какой-нибудь федеральной реформы начинается «затягивание гаек»: сверху приходит циркуляр, и каждый чиновник в каждом муниципалитете начинает на всякий случай отказывать всем во всём, потому что отказать — безопаснее, чем разрешить.

Двадцать лет, подумал я. Двадцать лет — таких. До девятьсот первого, когда начнётся новый цикл, — двадцать лет затягивания. Я, Алексей Дмитриевич Ракитин, проживу при Александре Третьем тринадцать лет, а потом ещё десять — при Николае Втором, и оба этих царя будут в основном держать гайки. И всё, что я успею за эти двадцать лет, будет сделано не благодаря системе, а вопреки ей.

Ладно, подумал я. Я работаю на местном уровне. На уездном. Я не пойду в губернию и не пойду в Петербург — пока не пойду. Я буду строить здесь, в Бережанске, всё, что можно построить, не привлекая внимания. Тихо. Локально. И когда придёт время — а оно придёт, через двадцать лет, или через тридцать, или через тридцать шесть, — у меня будет не Бережанск, а — другой Бережанск. Образец. И этот образец — может быть — кому-то покажется интересным.

Это была не победа. Но это был план. План на двадцать лет.

И в моём состоянии — с температурой, с мокрым лбом, с дрожащими руками, — это было всё, что я мог себе позволить: иметь план. Даже если выполнить его — не уверен.

Прохор стоял рядом. Молча. Когда колокола в соборе закончили звонить, и голос Серафима затих, Прохор тихо сказал:

— Барин. Назад в постель. Барин.

Я кивнул. Он помог встать, дойти, лечь. Накрыл одеялом. Принёс новую чашку чая — потому что прежняя остыла.

Я лежал и думал: Александр Третий. Двадцать лет. Кирпичный завод. Воскресная школа. Газета. Бережанск как образец. Цукерман с долгом. Гордеев с тихой яростью. И — Анна, которая принимала меня как отца.

И — впервые за сорок шесть дней — мне стало по-настоящему страшно. Не за себя — а за то, что я могу не успеть.

Тридцатого апреля — после Манифеста, после звона, после ухода Сычёва — пришла Аграфена Тихоновна.

Без предупреждения — как всегда. Прохор только что вышел с пустой посудой, и я слышал в коридоре её голос:

— Где барин?

— В спальне, Аграфена Тихоновна. Болен. Доктор не велел беспокоить.

— Я не доктор. Я — тёща. Я не беспокою — я проведываю. Дай дорогу.

Дорогу дал. Дверь отворилась. Маленькая, прямая, в чёрном, в платке, с тем же выражением лица, с каким она входила во второй раз и в третий — выражением неутомимого инспектора собственной семьи.

— Лежи, лежи, — сказала она, увидев, что я делаю движение приподняться. — Где Анна?

— У себя. Я её отослал отдохнуть — она два дня от меня не отходила.

— Хорошо. Девка устала. — Аграфена Тихоновна подошла к стулу, на котором утром сидел Сычёв, и села. Спина — прямая, как палка. Руки — на коленях. Чёрный платок — натянут поверх седых волос. — Ну, Павлуша. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как ты дошёл до того, что городской голова, купец первой гильдии, лезет в ледяную воду, как мужик, ради чужих изб. Расскажи.

Я смотрел на неё. Шестьдесят четыре года. Тёмные глаза, всё видящие. Голос — острый, без церемоний. Аграфена Тихоновна, которая месяц назад заметила, что у меня изменился почерк. Аграфена Тихоновна, которая каждое воскресенье приходила обедать, сидела напротив и считала мои отклонения от нормы — как Сычёв, только умнее, потому что ей не нужны были папки.