Читать книгу 📗 Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович

Часы пробили половину первого. В городе уже полчаса новы день — день, который мог стать первым днём новой жизни.

Врангель сел в кресло и закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит плеск волн. Или это просто ветер шумел за окном? Или кровь стучала в висках?

Он не знал. Да и не хотел знать. Важно было другое: золото лежало в сундуке, позиция на доске стала выигрышной, а в душе, несмотря ни на что, жила вера в чудо. Та самая вера, без которой человек — всего лишь пыль на ветру истории. А с ней — все возможно. Даже то, что кажется невозможным. Даже победа. Даже жизнь. Даже мир, где корабли бегут по волнам не потому, что их гонит ветер, а потому что они хотят бежать.

Глава 2

Сведения оказались верными: в «Трёх пальмах» пахло кофе. Не тем пойлом из горелых жёлудей и ячменной трухи, которым последний год потчевали даже самых почётных завсегдатаев, нет, здесь стоял густой, маслянистый, сладостно-терпкий аромат кофейного зерна, прошедшего сквозь огонь, жернова и кипяток. Так пахла прежняя жизнь, та, что осталась где-то за перешейком, за холодными волнами времени, жизнь, в которой кофе был просто кофе, а не вожделенной мечтой.

В углу, у мраморного столика, двое офицеров — один в поношенном френче, другой при погонах инженерных войск — смаковали напиток с таким отрешённым видом, будто всю жизнь только и делали, что пили его. Лица их выражали нарочитую скуку: дескать, ничего особенного, в Петрограде, батенька, и не такой кофе пивали в «Норде». Но тонкие ноздри трепетали, а руки, обхватившие чашки, берегли тепло, точно живую душу.

Аверченко, войдя, остановился на пороге, втянул воздух и почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри, какая-то струна, давно уже отвыкшая звучать. Хорошо-то как, господи!

— Почём же нынче чашечка? — спросил он, подходя к стойке и стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Керим, хозяин заведения — турок с лицом лукавым и непроницаемым, с холёными усами, которые он подкрашивал сурьмой, — склонил голову к плечу. Глаза его блеснули.

— Гривенник серебром, Аркадий Тимофеевич, — сказал он с расстановкой, даже не моргнув. — Дешевле только даром.

— Давай даром, — легко согласился Аверченко, скидывая пальто на руки подскочившему мальчишке и направляясь к любимому столику у окна, за которым мутно-синело прохладное весенне море.

— Даром завтра, — привычно, как молитву, отчеканил Керим, протирая столик чистой, до скрипа накрахмаленной салфеткой. — Завтра приходите — даром дам.

— Ладно, — усмехнулся Аверченко, усаживаясь поудобнее и вытягивая уставшие ноги. — Ладно, Кэррол, понял. А в бумажках? В этих, в наших… звенящих?

Керим оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился к самому уху посетителя.

— Половинка колокольчика, — выдохнул он почти беззвучно. — И ни сотней меньше. Исключительно из уважения, Аркадий Тимофеевич. Как к столпу русской литературы.

Аверченко присвистнул сквозь зубы. Пятьсот рублей! За чашку кофе! Цена «хочешь, смейся, хочешь плачь», достойная его же собственных фельетонов. Но он уже знал, что закажет. И закажет не один кофе.

— Однако… — протянул он, пожевав губу. — Однако, Керим, ты бы ещё за рубль серебром попросил. Ладно, валяй. И круассан давай. Гулять, так гулять! Черт с ними, с колокольчиками, не в колокольчиках счастье.

Керим метнулся к стойке, и вскоре перед Аверченко уже стояла маленькая, толстостенная чашечка, до краёв полная чёрной жидкостью, увенчанной шапкой нежной, ореховой пены. Рядом на тарелке, прикрытый расшитой салфеткой, лежал круассан — золотистый, слоёный, с капелькой масла на хрустящем бочке. Откуда они здесь? Не иначе, ангелы пекут по ночам. Или черти.

Кофе оказался достоин своего аромата. Густой, горьковатый, с легкой кислинкой и бесконечным, тёплым послевкусием, он обжёг нёбо и пролился внутрь благодатным огнём. На мгновение Аверченко зажмурился. Вот оно. Прежнее. Утешительно, да. Но утешение это было с оглядкой, осторожное, словно погладить незнакомую собаку. Сейчас замечтаешься, начнёшь привыкать, расслабишься, поверишь в то, что жизнь налаживается, — а потом хлоп! И снова жёлуди, снова нехватки, снова неизвестность.

Он уже открыл рот, чтобы спросить, откуда взялось это чудо, не из трюма ли контрабандной фелюги, пришедшей ночью с турецкого берега, или, может, интенданты с армейских складов торгуют стратегическими запасами? Открыл — и закрыл. В Крыму, спрашивать, кто, где и как добывает еду, — дурной тон, граничащий с доносительством. Либо контрабанда, либо и правда интенданты. За всё плачено, за всё дана мзда великая. Отсюда и цены. Хотя, думая о контрабандистах, берущих плату «колокольчиками», этими несчастными бумажками, которые печатали чуть ли не на газетной бумаге, Аверченко усмехнулся. Вообразить трудно, но чего только в Крыму не бывает! Деньги «колокольчики» плохонькие, это верно, но другие-то не лучше. Всеобщий дележ и круговорот суррогатов в природе. И конкретно сегодня за половинку этой бумажной фефелы можно взять чашечку настоящего кофе. Не везде. Но в «Трёх Пальмах» можно.

Дверь снова звякнула, и в кофейню, сияя свежестью и довольством, вплыл Илья Эренбург. Судя по тому, что сегодня он был в голубом, чуть мешковатом, но несомненно парижского покроя костюме, настроение у поэта царило восторженно-приподнятое. Аверченко, знавший за ним эту слабость, про себя хмыкнул: у Ильи была своя шкала барометра. В дни спокойные, рабочие, он щеголял в строгом «петербургском» костюме серого сукна. Когда же на душе скребли кошки или приходили дурные вести, Эренбург облачался в простую толстовку, подпоясанную сыромятным ремешком. Богатый гардероб, что есть, то есть. Поэту положено.

Эренбург, заметив Аверченко, расплылся в улыбке и решительно направился к его столику.

— Не возражаете, Аркадий Тимофеевич? — спросил он на ходу, но вопрос этот был чистой формальностью. Он уже усаживался на стул, с наслаждением откидываясь на плетёную спинку и с шумом втягивая воздух. — Божественный запах! Буду наслаждаться хотя бы фимиамом от вашего кофия. Вы не представляете, как я соскучился по этому запаху!

Аверченко, чуть склонив голову, оглядел его с добродушной иронией. Илюша был славный малый, хоть и с тараканами в голове. Он молча подозвал пальцем Керима и, не глядя на него, бросил:

— Ещё один кофе господину поэту. И такой же круассан. За мой счёт.

— Аркадий Тимофеевич! — всплеснул руками Эренбург, но в глазах его запрыгали чертики. — Вы меня балуете. Право слово, балуете.

— Балуй, Керим, — подтвердил Аверченко, отрезая кусочек круассана. — Ешь, Илья. Пока дают.

Некоторое время они молчали, отдаваясь священнодействию. Эренбург пил мелкими глотками, и лицо его становилось всё более мечтательным. Потом он откинулся, закатил глаза и произнёс:

— Вы слышали, Аркадий Тимофеевич? Барон Врангель объявил газетчикам, что цензура теперь будет не то что строгой, а — железной. И крепнуть будет с каждым днём.

— Слышал, — спокойно ответил Аверченко. — Непосредственно от самого барона.

— Как? Когда? — Эренбург даже привстал.

— Вчера вечером, — Аверченко откусил кусочек круассан, прожевал, наслаждаясь игрой слоёного теста на языке. — Собрал он «святую троицу» нашу: «Вечернее слово», «Крымский вестник» и «Юг России». Напоил чаем. С малиновым вареньем, между прочим. Хороший чай, цейлонский. А потом, знаешь, сверкнул очами и говорит… — Аверченко сделал паузу, подражая тягучему, картавому говору Главкома. — Говорит: «Господа, время военное, Крым — крепость осаждённая. Либо вы принимаете предварительную цензуру, либо будет последующая. Третьего не дано».

— Так последующая же лучше! — горячо зашептал Эренбург, подавшись вперёд. — Написал, отдал, а там будь что будет! Напечатали — и ладно.

— Не забывайте, Илюша, — наставительно поднял палец Аверченко, — что за публикацию материалов, которые сочтут враждебными, нынче наказание может быть вплоть до… — он сделал выразительную паузу и щёлкнул себя пальцем по воротничку. — До высшей меры. Расстрел, попросту говоря. Барон прямо так и сказал: либо стеснение без расстреляния, либо расстреляние без стеснения.