Читать книгу 📗 Выход из тени (СИ) - Старый Денис

— Рог! — резко скомандовал я.

С высоты своей позиции я уже видел, что несколько отрядов тяжелой русской конницы успели перестроиться. Пусть они и не выстроились классическим клином, но выровняли плотную линию, готовясь атаковать монголов и взять их на копья. Я посчитал, что именно сейчас настал тот самый, идеальный момент, который заставит наших врагов окончательно отказаться от попыток лобового тарана.

С одного фланга Евпатий Коловрат, с другого — Мирон, начали стремительно разгонять свои двухсотенные отряды, чтобы взять ордынскую лаву в клещи. Хотя снова численность ударных конных отрядов русичей не шла в сравнение с той тьмой врага, на которую собирались обрушиться витязи.

Степняки быстро оценили наступающую с боков опасность. У страха глаза велики, а поднятая пыль не позволяла оценить число русских конных. Прозвучала гортанная команда, и ордынцы, словно вода по руслу, хлынули в единственное свободное пространство — ровно туда, где мы и ожидали их с нашими главными сюрпризами.

Русские ратники ударили по уже отворачивающим монголам. Те, в свою очередь, решили использовать свою излюбленную, проверенную веками тактику: ложно откатиться в сторону, разорвать дистанцию и начать методично расстреливать тяжелую русскую конницу из луков прямо на скаку. И всё бы у них непременно получилось, если бы мы заранее не предусмотрели именно такой вариант развития событий.

Я еще раз бросил напряженный взгляд в сторону Лепомира. Сейчас он казался невероятно сосредоточенным и мужественным. Он смотрел на разворачивающееся внизу сражение злыми, охочими до вражеской крови глазами. Если наша задумка сработает, то этот перелом — исключительно его заслуга.

В эти заряды ушел наш последний порох. Мы соскребли подчистую всё, что было на складах, и даже пустили в дело не до конца созревшую селитру, наспех сцедив ее из селитряных ям. Прямо здесь, в полевых условиях, ее выпаривали и смешивали с серой и углем. Так что этот маневр был грандиозной ставкой ва-банк — мы выложили на стол наше самое разрушительное оружие победы.

Приказ на подрыв фугасов должны были отдать Лепомир и я. В эти секунды я даже перестал обращать внимание на локальные схватки: на то, как русские ратники добивают не успевших отойти монголов, как им на помощь выдвигаются спаянные десятки наших копейщиков и арбалетчиков, выборочно разящие врага и прикрывающие конницу… Я неотрывно смотрел только на Лепомира.

И вот он вскинул руку и резко опустил ее вниз.

Взрывы произошли не сразу. Требовались долгие, мучительные секунды, чтобы огонь по прокопанным в земле канавкам добрался до зарытых бочонков с порохом и до скрытых луж, обильно залитых остатками нашей горючей смеси. Ее у нас оставалось ровно на один полноценный залп из десятка камнеметов. Так что ставка на один, этот бой.

— Бах! Бах! Бабах! — один за другим с чудовищным грохотом рванули фугасы.

Земля содрогнулась. Ослепительное пламя мгновенно перекрыло обзор, безжалостно сжигая человеческие тела и коней, вынужденно служивших этому степному злу. Следом в воздух поднялись тонны земли и густой пыли, превращая поле боя в непроглядный ад, в котором совершенно невозможно было разглядеть, что именно там происходит.

Но исход был очевиден. Монголы, которые секунду назад разворачивались в седлах, чтобы дать слаженный залп из луков по нагоняющим их русичам, резко передумали это делать.

Даже у хваленой храбрости степняков оказался свой предел. Их выжившие остатки дрогнули и обратились в паническое бегство. Причем ужас охватил не только тех, кто находился непосредственно в огневом мешке — зашевелились и резервы в монгольском лагере. Они посчитали за лучшее немедленно удрать с того проклятого места, где сами боги карают степных воинов ревущим пламенем и громом из-под земли.

Обезумев от страха, часть монголов бросилась бежать в сторону лагеря тех самых русских князей. И хотя до этого момента княжеские дружины предпочитали отсиживаться в стороне, сейчас было видно, что они полностью изготовились к бою. И да, теперь эти стервятники, князья, пришедшие и стоявшие в стороне, вполне могли ударить всей своей немалой мощью в спину деморализованного, сломленного врага, обрушиться на монголов. Того самого врага, от одной поступи которого у этих же самых князей поджилки тряслись еще час назад.

Все наши конные — по крайней мере те, у кого была возможность на ходу сменить уставшего коня на свежего — с гиканьем устремились в погоню. Это был уже не бой. Это началось беспощадное избиение, кровавая жатва, густо завязанная на слепой мести.

Многие наиболее отчаянные ратники — кузнец Аким, сотник Алексей и десятки других — даже не имея под рукой лошадей, бежали вперед пешими, наперевес со своим грозным оружием. Они рвались добить подранков, навсегда счистить с русских земель эту едкую коросту.

Останавливать воинов я не собирался. Даже мой юный, но огромный воспитанник, широко и размашисто шагая по полю, уже успел найти свою жертву и щедро раскрасить лезвие пламенного меча багровым узором чужой крови.

Я быстро спустился со своей смотровой площадки, вскочил в седло и поскакал туда, где продолжала свою войну моя жена. Танаис со своим многочисленным отрядом заняла позицию на расстоянии полета стрелы от эпицентра взрывов. Она хладнокровно осыпала стрелами тех немногих раненых ордынцев, что пытались выползти из чада и спастись бегством, лично помогая каждому из них поскорее встретиться со степной богиней смерти.

— Танаис, всё! Возвращайся! — рявкнул я тоном, не терпящим никаких возражений. — Теперь и без тебя справятся.

Я и без того физически ощущал, как седеют мои волосы на висках от одного лишь осознания того, что моя жена находится в самой гуще этой кровавой мясорубки.

Оставив свое охранение и взяв с собой только два десятка проверенных бойцов, я спешно вернулся в крепость. Мне предстояло немедленно привести себя в порядок, облачиться в свои лучшие, парадные доспехи и без промедления направиться в стан русских князей.

Вскоре я так и сделал. С ударным отрядом в пять сотен закованных в сталь ветеранов — которые, к слову, были весьма недовольны тем, что я выдернул их из столь увлекательной охоты на бегущих ордынцев, — я прибыл к объединенному лагерю Михаила Всеволодовича Черниговского и Даниила Романовича Галицкого.

Не знаю, что именно повлияло на то, что на подступах к шатрам меня встречали восторженные возгласы простых русских ратников. Может, сработали подметные письма, которые мои люди щедро раскидали по их лагерю минувшей ночью. А может, на них так подействовала эта грандиозная победа, за которой они вынужденно наблюдали со стороны. Ведь они послушались своих трусливых князей и так и не вступили в бой, хотя я до последнего рассчитывал, что в их рядах найдутся смельчаки и дерзкие сотники, которые плюнут на приказы и поведут свои дружины к нам на помощь.

Я шел впереди своего отряда и, словно тяжелый ледокол, взламывал плотное построение личных дружинников русских князей. Люди расступались. Я слышал, как кто-то из старших командиров истошно кричал, требуя сомкнуть ряды, остановить нас и не пропустить к шатрам. Но их не послушали. Значит, сработала моя пропаганда! Информационная война и здесь, в суровом XIII веке, играла огромную, порой решающую роль.

Я подошел к самому большому княжескому шатру. Лишь здесь меня всё-таки заставили остановиться: дорогу преградили более двух сотен отборных гридней, направив в нашу сторону заряженные луки и арбалеты. Впору было бы развернуться и уйти, чтобы не начинать бессмысленную бойню со своими же соплеменниками, но мой отряд уже не был одинок.

Мало того, что в хвост моей колонны по пути смело пристраивались киевские ополченцы и ратники из других земель, так еще и бóльшая часть нашего победоносного войска, закончив кровавую забаву с преследованием монголов, прямо сейчас зловещим стальным кольцом стягивалась вокруг княжеского лагеря.

Подавляющего численного перевеса над объединенными дружинами у нас пока не было. Но у нас был другой, куда более важный перевес — моральный. Мы твердо верили в то, что делаем. Мы только что на их глазах разбили в пух и прах огромное войско непобедимых монголов, заставив тех позорно бежать и испытать животный страх, который степным воинам ранее был попросту неведом.