Читать книгу 📗 Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ) - Amazerak » Страница 46

И теперь, взвалив на спину ожиревший ранец, повесив крест-накрест две сухарные сумки и закинув на ремень винтовку, Грач пёрся вместе со всеми в неизвестность и гадал, как долго сможет тащить на себе поклажу, которая была, без сомнения, очень полезной, но и крайне тяжёлой.

Безропотная вереница спин глухим топотом шагал сквозь бор под робкие стоны раненых, которых несли на плащ-палатках и импровизированных носилках, наскоро сбитых из веток. А во главе процессии на лошадях скакал два офицера, которым не приходилось утруждать ноги бесконечными маршами.

«Третья ночь, — думал Грач. — Дожил до третьей ночи».

На счету прибавилось около десятка отнятых вражеских жизней, но чувство удовлетворения от проделанной работы соседствовало с тоской грядущей неизвестности. Вряд ли его действия могли принципиально изменить ситуацию на поле боя. Побитые части отступали, отчаянное сопротивление и кучи трупов в лучшем случае лишь ненадолго отсрочивали чудовищный разгром.

Ещё одна плохая новость вносила неопределённость: подпоручик Семёнов умирал, а как сложатся отношения с новым ротным, невозможно было знать наверняка. Грач не чувствовал в капитане Маслове человека, которого удастся склонить на свою сторону. Этот пожилой вояка, ветеран русско-японской войны вряд ли обладал достаточно гибким умом, чтобы принять необходимые нововведения. Он привык воевать по-старому, как и большинство престарелых кадровых офицеров, с которыми русская армия вступила в Первую мировую.

«В этом и проблема, — рассуждал сам с собой Грач. — Времена меняются, война меняется, а стереотипы в офицерских головах остаются. Большой кровью они будут вымываться из закостенелых мозгов».

Он шёл, сгибаясь под поклажей, и думал о разном: о нынешней войне, о том, как будут разворачиваться события на фронте в четырнадцатом году, что ждёт страну потом. Но грядущие тяготы его не сильно нервировали. Наоборот, он знал, что в наиболее катастрофические моменты истории такому, как он, дело найдётся всегда. Беспокоило лишь одно: что он может не успеть передать другим свой опыт, что его дело погибнет вместе с ним. Данила был хорошим стрелком, имел некоторый потенциал, но тому предстояло ещё учиться и учиться, а других кандидатов пока не наблюдалось.

Дождь раззадорился, рубаха намокла, колбаса скрученной шинели отяжелела, из-под фуражки, расплывшейся на голове сырым блином, потекли ручьи воды, смывая с ушибленного лица пот и грязь. Грунтовая дорога поначалу хлопот не доставляла, но уже спустя минут двадцать верхний слой превратился в жижу, скользящую под сапогами и липнущую на подошвы. Идти стало труднее, солдаты инстинктивно жались к травянистой обочине, а поручик Данишевский то и дело гонял лошадь в конец колонны и понукал отстающих крепким словцом.

Промокая до нитки, люди волочились по липкой жиже, и время потеряло всякий счёт. Все жаждали отдыха, но привал никто не объявлял.

— Вот же отрава, да когда ж отдохнуть дадут, — ворчали солдаты.

— Какой тебе отдых. На том свете будешь отдыхать.

— Собачья дорога. Такая грязища, что ногу не вытащить.

— А что, думал, только в России дороги паршивые? Так в непогоду и у германцев в грязи искупаешься.

— Сил уже нет.

— Так герман тебя в жопу клюнет, сразу силы появятся. Недостаточно нам головомойку устроили? Хочешь ещё?

Грач чувствовал, как быстро уходят силы на преодоление упрямой, склизкой дороги, как ломит колени, как плечи сгибаются под тяжестью ноши, как тянет к земле сырая, голодная слабость, повиснув на ногах и руках пудовыми гирями. Но он не жаловался, стойко пёр сквозь кромешный мрак, считая шаги и цепляясь взглядом за силуэты чёрных спин перед собой. Он прекрасно понимал, почему батальон гонят вперёд без отдыха. Никто не давал гарантий, что германец не пустится в преследование, не настигнет отступающих. И тогда — либо плен, либо смерть.

В стороне от маршрута послышался встревоженный лай собак, показались несколько огоньков, запахло печным дымом. Где-то поблизости раскинулась деревня, но дома спрятались от глаз чужестранцев в дождливом мраке. Огоньки окон манили теплом тихого очага, отдыхом и горячей похлёбкой, но надо было идти — шагать в бездонную пропасть ночи, прочь из этих земель, где смерть устроила свой гнилой пир.

Реже стал накрапывать дождь, а потом и вовсе прекратился, оставив после себя лужи и пропитанный влагой воздух. И тут, наконец, далеко впереди раздался могучий голос капитана, скомандовавший «привал», и солдаты повалились на мокрую обочину. Достали пищу, у кого какая была, набросились на тушёнку, отобранную у убитых.

Приутихли голод и усталость, завязались разговоры.

— Что, Игнашка, германскую винтовку достал? — слышался знакомый голос кого-то из четвёртого взвода.

— У одной затвор промотал, другую сломал, вон, третьей разжился, — душевно насмехался Филимонов. — Теперь-то уж как повоюет! Держись, германец!

— Ага, а то как в штыки, так Игнашка всё сзади, сзади норовит, — заметил Вася Телегин. — Теперь-то как попрёт, как попрёт!

— А чего это я сзади? — обиделся Курощупов. — Я со всеми. У меня даже рука, вот. Боевое ранение! Вон те двое вообще весь бой в кустах просидели, и ничего. А я честно воевал.

Услышав своё имя, Грач насторожился. Обвинённый в трусости Курощупов моментально перевёл стрелки на него с Данилой, хотя дурень понятия не имел, какую работу те двое выполняли.

— И не говори, — согласился Филимонов. — Их вон подпоручик отправил в кусты сидеть, а мы — воюй.

— Да уж, а потом они весь вечер трупы обыскивали, всё подряд тащили, — добавил Вася, которому следовало бы постыдиться укорять кого-то в мародёрстве, после того как он с Гореловым, Игнатьевым и ещё тремя солдатами, коих и в живых уже не было, перетряхивали имущество горожан в поисках съестного.

— Ну больше никто не забалует, — проговорил Горелов. — А то ишь, развели шалман. Новый капитан дисциплину соблюдает, он сурьёзный больно, в русско-японскую воевал, всяких вольностей не потерпит.

— Да, подпоручик-то молодой, только из училища. Мозги ему запудрить легко, — крякнул с нотками досады Филимонов.

Грач слушал, как поносили его сослуживцы, но то ли его обычная сдержанность взяла своё, то ли из-за усталости не осталось моральных сил на препирательства, но ему было плевать на болтовню. Полное безразличие он испытывал к этим людям и их мнению.

Более того, он прекрасно понимал, что в кругу обычных солдат никто не оценит по достоинству его работу. Они ничего не смыслили в снайперском искусстве. Он станет для них чужим, лишь оттого, что не ходит вместе со всеми в штыки, а убивает исподтишка, что противоречило каким-то там «законам войны» и прочей надуманной чуши. В их глазах он находился в привилегированном положении. Такое не прощают. Даже через сто лет встречались индивиды, путающие снайпера с убийцей, и Грач, как ему казалось, привык к такому отношению. Он не требовал ни от кого понимания, а просто делал, что должен.

Поэтому он ничего не ответил, продолжая протирать затвор своей трофейной винтовки. А вот Данила не стерпел клеветы:

— Что вы там мелете? Да мы, может, больше вашего германов наколотили.

— Болтать-то всякое можно, а только мы в штыковую шли, а вы по кустам прятались, — недовольно произнёс Филимонов. — И никто не видел, чего вы там делали. Я, может, из кустов и сто германцев наколочу. Только кто поверит-то?

— Попробуйте, господин ефрейтор, — сказал Грач спокойно.

— А вот и попробую. Только кто отпустит? Все мы кровь проливаем в честном бою, а они… — Филимонов махнул рукой, не закончив фразу.

— Про пулемёт только забыли, — напомнил Грач. — Кто добыл?

— И где он твой пулемёт? Чего ж не принёс? Глядишь, и меньше ребят полегло бы на той горе.

— Сами бы и понесли.

— А, белоручка тут выискался, значит. Тащить ему лень, видите ли.

— А зачем ему? — Курощупов, увидев, что трюк удался, и внимание товарищей переключилось на Никиту, лишь ещё больше подливал масла в огонь. — Он же в куст сядет и просидит всю битву. Подыхать-то нам.