Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

— Это — не случайная новость. Я подумал-с о прошлом нашем разговоре, о том, как Зубов отсутствовал на дамбе, о том, что в городе стали говорить. И решил-с — хватит. Губернатор утвердил перевод неделю назад.

— Благодарю вас за доверие.

— Это не доверие, — сказал Кашин, — это здравый смысл. У меня под началом должны быть люди, которые работают. Зубов перестал работать. Значит — пора его менять.

Он встал. Кивнул. Вышел.

Я сидел за столом. И думал: Кашин знал. Не про Сапожникова конкретно, но — про механизм. Про то, что «кражи прекратились» само не бывает. И он выбрал — не допрашивать. Он выбрал — поверить мне на слово. И, что важнее, — использовать момент, чтобы убрать Зубова. Исправник — старый кавалерист, честный в пределах системы — увидел возможность улучшить полицию Бережанска и воспользовался ею. С моей помощью, хотя я не просил.

Ещё один узел развязан. Ещё один союзник сдвинулся ближе.

Тридцать первого мая вечером, когда я сидел в кабинете в управе, готовясь идти домой, в дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл отец Серафим.

Я не ожидал. Серафим в управе — в принципе появлялся редко, только по официальным поводам: молебны, визиты к губернским чинам, дела, связанные с церковным имуществом. А сегодня — просто вошёл, в своём обычном чёрном подряснике, с крестом на груди, с тихим шелестом ткани.

— Павел Андреевич.

— Батюшка. Прошу.

Я встал, указал на стул для посетителей. Серафим сел — не на край, а прочно, как садятся люди, пришедшие надолго. Кашин десять минут назад сидел на этом же стуле. Теперь — Серафим. Разные миры, одно место.

— Павел Андреевич, — сказал он, и густой его баритон в тишине кабинета звучал мягче, чем в храме: не торжественно, а — по-разговорному, — я пришёл потому, что хотел поговорить. Не официально, не по делу управы. Лично.

— Я слушаю, батюшка.

Он помолчал. Собрался. И сказал то, чего я боялся услышать все эти два с половиной месяца:

— Павел Андреевич, я за вами наблюдаю с первого марта. Я видел вас на всех литургиях — от той самой первой, траурной, по государю императору, — и до последней, пасхальной, после которой я вас благословил. Я видел, что в начале вы не знали, когда креститься. Не знали слов молитв. Неуверенно прикладывались к кресту. Не могли дочитать «Отче наш» без запинки. Я всё это видел — и молчал. Потому что думал: может быть, горе. Может быть, переоценка. Может быть, человек что-то переживает, и я не имею права ему мешать. И я ждал.

Он замолчал. Смотрел на меня — прямо, тёмными глазами под густыми бровями.

— Потом — паводок. И я увидел другого человека. Того, который стоял в воде с мешками. Того, который разговаривал с Сапожниковым, как равный с равным. Того, который организовал эвакуацию двух тысяч жителей нижнего города. И я тогда подумал: вот оно. Вот — плоды того, чего я не видел. Это — христианские дела, Павел Андреевич. Независимо от того, знает ли человек наизусть «Символ веры» или нет, — дела такого рода возможны только из одного источника: из веры в то, что ближний — это брат, а брат — нуждается в помощи.

Он помолчал. Я слушал — и чувствовал, как в груди у меня поднимается что-то похожее на холод. Потому что я знал, что он сейчас спросит. Я знал это заранее — потому что это был единственный вопрос, который такой человек, как Серафим, мог в итоге задать. И у меня не было подготовленного ответа.

— И теперь я вас спрашиваю, Павел Андреевич, — сказал Серафим тихо. — Без заготовленного ответа. Без церковного стандарта. Вы — верите?

Тишина.

Я сидел и не знал, что сказать. Потому что правда — простая, горькая и в этих обстоятельствах почти самоубийственная — звучала так: я, Алексей Ракитин, был агностиком в двадцать первом веке. Я вырос в семье, где никто не ходил в церковь, окончил университет, работал в администрации, читал Докинза, слушал лекции по биологии, — и я не верил ни в Бога в религиозном смысле, ни в чудеса, ни в загробную жизнь, ни в то, что молитва что-то меняет. Для меня «Отче наш» был культурным артефактом, а не обращением к кому-то.

Но сказать это Серафиму — человеку, для которого вера была стержнем всей его жизни и всего его служения, — значило бы разрушить тот хрупкий мир, который установился между нами после паводка. Он не отвернулся бы от меня — он был слишком умён и слишком добр для этого. Но он — перестал бы меня принимать как «христианского делателя». Перестал бы благословлять. Перестал бы приходить. А Серафим был — одним из трёх столпов этого города (церковь, полиция, деньги), и потерять Серафима — значило потерять один из трёх столпов.

Сказать ему полуправду — тоже не получилось бы. Серафим был мастер вопросов и мастер ответов, он слышал нюансы, и он мгновенно распознал бы заготовку.

Оставалось — сказать то, что было ближе всего к правде в моих обстоятельствах. Не ракитинской правде. И не стрешневской лжи. А — третьей правде, той, которая возникла за эти девяносто дней в этом теле, в этом городе, с этими людьми.

— Батюшка, — сказал я медленно, — я отвечу честно. Я не знаю.

Серафим ждал. Не перебивал. Не подсказывал.

— Я не знаю, — продолжил я, — верю ли я в том виде, в каком верите вы. У меня нет той уверенности, которая есть у вас. Я никогда не чувствовал Бога как присутствие. Я много читал, и много сомневался, и не могу сказать себе: «Я — верующий». Это было бы неправдой.

Серафим слушал. Тёмные глаза — внимательные, спокойные.

— Но, — сказал я, — я верю в то, что людям нужно помогать. Я верю, что если человек слаб, страдает, в опасности, — нужно сделать что-то. Не потому, что Бог велел (я не уверен, что Бог велел — я не уверен, что Бог есть в том смысле, в каком вы это понимаете), а потому что иначе — не по-человечески. И я верю, что зло, если не противиться ему, — растёт, а добро, если не делать его, — исчезает. Поэтому я — делаю. На том уровне, на котором могу. Делаю — не потому, что жду награды. Не потому, что боюсь наказания. А потому, что если не делать, то мир становится хуже, и я в этом ухудшившемся мире тоже — живу. Это — достаточно, батюшка? Для того, чтобы со мной разговаривали?

Я замолчал. Серафим тоже молчал. Долгую минуту. Или две. Или три. Время в таких разговорах не ощущается.

Потом — он сказал, очень тихо:

— Павел Андреевич. Я — настоятель собора. Я служу Богу уже тридцать лет. За эти тридцать лет я исповедовал тысячи человек. И я вам скажу одну вещь, о которой обычно не говорю с амвона. У большинства людей, которые приходят на исповедь, — вера не похожа на ту, которой учат в семинарии. У большинства — вера ненадёжная, страхующая, пополам с сомнением, пополам с привычкой. И только у очень немногих — настоящая, с тем присутствием, о котором вы говорили. Я за тридцать лет встретил, может быть, троих таких. Остальные — колеблются. И те, кто «не знают», — часто делают больше добра, чем те, кто «точно знают». Потому что у первых — есть сомнение, а сомнение заставляет их проверять себя каждый день. А у «точно знающих» — сомнения нет, и они часто превращаются в фанатиков.

Он посмотрел на меня — и в его глазах была не жалость, не снисхождение, а — уважение.

— Павел Андреевич, — сказал он, — ваша честность — ценнее, чем ваше заученное «верую». Я — понимаю, что вы не верите, как верю я. Но я также понимаю, что вы — делаете. Я понимаю, что вы — не обманываете. И я понимаю, что вы — не отказываетесь от того, во что веруют другие: вы приходите в храм, вы стоите, вы благоговейно молчите, вы не издеваетесь, не спорите, не обличаете. Этого — достаточно. Не в смысле «ты уже спасён». Не смысле «больше ничего не надо». А в смысле «с таким человеком можно работать вместе, можно строить одно дело, можно делить один город».

Я слушал — и у меня горело в груди. Не от бронхита. От чего-то другого.

— Спасибо, батюшка, — сказал я. — Не знаю, как ещё сказать.

— Не благодарите. — Серафим встал. Опёрся на край стола. — Вера, Павел Андреевич, — это не вопрос «знаю или не знаю». Это — вопрос «иду или не иду». Вы — идёте. В ту сторону, в которую идут христиане: к ближнему, с открытой рукой. Идите дальше. А вера — если она должна прийти — придёт сама. А если не придёт — тоже не страшно. Бог — видит сердца. И видит дела. И не обижается на честность.