Читать книгу 📗 Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Градов Константин » Страница 60

Третье, и его я ждал с первой минуты.

Он спросил, что именно я делал в этом полку третьего числа, и я ответил: проводил занятие с людьми, свободными от смены, человек восемьдесят, в разбитом сарае за лощиной, о чём и был командирован распоряжением по группе. Само объяснение заняло час; со сбором людей и вопросами вышло около полутора.

Он записал и после спросил — тем же ровным голосом, каким спрашивал про часы построения, — о чём именно я с ними говорил и не задавали ли мне вопросов.

Вот тут у меня впервые за оба вечера ушла из-под ноги опора: вопрос был законный, ответ на него у меня был только правдивый, и правдивый ответ выглядел скверно: за полдня до того, как две роты этого полка отказались идти, приезжий подполковник час объяснял восьмидесяти из них, во что обходится хождение на проволоку, и объяснял числами.

Я ответил, как было.

Сказал, о чём говорил: интервалы, проходы, смена по часам, вынос раненых и час, за который надо поднять.

Сказал, что вопросов было три, и назвал все три, включая тот, третий, — сколько им ещё ходить, и кто это знает, — и назвал свой ответ на него: не знаю.

И прибавил от себя, не дожидаясь, покуда спросят: что человека, задавшего этот вопрос, я после видел и говорил с ним, и что в списке взятых его нет.

Он записал и это, и записал полностью, и, дописав, глянул на меня поверх очков — единственный раз за оба вечера.

— Николай Петрович, — сказал он, — вас об этом не спрашивали.

— Спросят.

— Спросят, — согласился он и подчеркнул строку ногтем, чтобы писарь не пропустил.

Четвёртое, и главное.

Он спросил прямо: видел ли я зачинщиков.

Вопрос был правильный, и обойти его было нельзя, и я к нему готовился три часа дороги.

Я ответил так, как ответил, и здесь пишу дословно, потому что подписал это своей рукой:

Зачинщиков не видел.

Фраза, которую сказали во второй шеренге, из середины, была одна, и говоривший стоял ко мне спиной, и я его не опознал; кто говорил прежде и после — не знаю; сговора не наблюдал; в частных разговорах призывов к неповиновению не слышал.

И дальше, отдельной строкой, — то, что видел:

За пять часов стояния из двух рот вышло из строя по обмораживанию восемнадцать человек, шестерых из них отправили в лазарет; полк за шесть суток до того потерял обмороженными столько-то и убитыми и ранеными столько-то; людей, простоявших в тот вечер на морозе, я видел, а зачинщиков не видел.

Он записал это всё, до последнего числа.

Он ни слова не выкинул и ни одного не переставил, и, дописав, положил перо и сказал вещь, которая мне запомнилась крепче всего в те два вечера:

— Хорошие показания. Ясные.

Помолчал и прибавил:

— Их подошьют.

Приговоры пришли шестого.

Как — не знаю. Суд был не здесь.

В фольварке об этом узнали к полудню, и узнали все разом, как узнают всё.

Я в тот день заметил три вещи и записал их, потому что больше записывать было нечего.

Первая. Очередь в сенях кончилась. Ни одной пары.

Вторая. Из той двери стали выносить папки. За день вынесли двадцать одну, а внесли четыре.

Свод кончился. Начали раздавать обратно.

Третья. Обедали в тот день в одну смену и молча.

Числа называли разные. Говорили — под сотню по корпусу. Говорили — половина смертных. Говорили про каторгу, про то, что роты раскассируют и разведут по другим полкам, и про то, что унтеров разжалуют.

Всякий, кто передавал, прибавлял или убавлял от себя, и по одному тому, кто как убавляет, было видно, кому чего хочется.

Я эти числа не проверял и не проверю. Здесь они стоят слухом, а не счётом.

Из моих восьмерых, которых я считал по приметам в окне, я после видел троих.

Одного узнал наверное: рыжий, без шапки, в чужой шинели не по росту.

Про остальных не знаю и не узнаю.

Считать я начал затем, чтобы после сверить. Сверять оказалось не с чем.

В тот же день пришло другое, и это я знаю точно.

Одинцов отрешён от должности.

Не за отказ. Отказа в его полку не было ни в одной роте, и это записано.

За семнадцать.

За тех семнадцать, что двадцать третьего декабря остались в чужом окопе и которых он поимённо поставил в строку «оставлены на поле боя».

Строка была законная. Недоказанным было соответствие: трое видели у траверса семнадцать тел, но ни одного не опознали в темноте, а Одинцов своей подписью связал эти тела с семнадцатью неявившимися фамилиями.

Он подписал это сам. При мне.

Я приехал в штаб корпуса не за этим, но я там был, и его привезли туда же, и мы встретились в сенях, у той самой двери.

Он был такой же, как всегда. Тёмное обмороженное лицо, клеёнчатая тетрадь под мышкой.

Погон не сняли. Оружие при нём.

Он спросил про полк — про валенки и про то, дошли ли триста пар.

Я сказал, что дошли.

Он выслушал и спросил про Гнеушева.

Потом спросил, кто принял.

Я не знал.

Я начал говорить.

Я успел сказать, что дам показание: что видел его подпись, что знаю, отчего он так написал, что место известно до сажени и что трое видели там семнадцать тел.

Он выслушал и сказал одно слово:

— Не надо.

Я не понял и стал объяснять снова.

Тогда он объяснил мне сам, коротко, как объяснял всегда.

Ежели он удостоверил больше, чем видел, моё объяснение мотива не добавит ни одного опознания. Оно только заставит снять список и оставить семнадцать фамилий без установленного обстоятельства до нового осмотра места, а место теперь у германца.

— Мне полк не вернут ни так, ни этак, — сказал он. — А у них отнимут последнее доказанное место.

Он подумал и добавил:

— Вы им хуже сделаете.

Он сдал полк восьмого. Уехал не в тыл — в резерв чинов при штабе армии.

Всё это заняло двое суток и заняло ровно столько бумаги, сколько занимает представление к очередному чину.

Запрос по анонимке мне вручили седьмого утром, и вручил его не следователь.

Вручил поручик, тот, что держал очередь, и вручил официально: пакет, входящий номер, роспись в разносной книге.

Бумага была не обвинением. Бумага называлась запросом и просила меня дать объяснения по трём пунктам.

Первый пункт.

Что в июне месяце такого-то года мною были выданы нижним чинам вверенной мне команды одиннадцать документов за собственной подписью, удостоверяющих их заслуги, при том что представления к наградам в числе четырнадцати по тем же людям были в установленном порядке возвращены.

Всё верно.

Четырнадцать и одиннадцать. Обе цифры мои.

Второй пункт.

Что вышеозначенные документы формы установленной не имеют и в реестрах не значатся.

Тоже верно. Они и не могли значиться: я их писал сам и никуда не подавал.

И третий пункт, ради которого писалась вся бумага.

Что согласно печатному наставлению, составленному мною и разосланному в части, потери при работе у проволочных заграждений способом, в означенном наставлении рекомендуемым, составили в деле такого-то числа на реке Стоходе до ста сорока четырёх человек, и что мною предлагается объяснить, на каком основании способ, цена коего была мне известна заранее и мною же исчислена, был рекомендован к общему применению.

Я прочёл этот пункт четыре раза.

Верхняя граница была взята из моей же страницы.

Прежде чем идти дальше, я сделал то, что делаю всегда, и сделал не для бумаги, а для себя: проверил его заново, по своим тетрадям, которые были при мне, — и проверил дважды, разными путями.

По донесениям рот вышло сто тридцать восемь.

По ведомости перевязочного пункта, если считать вместе с умершими в пути, — сто сорок четыре.

Это не два замера одной величины, которые позволено усреднить. Роты считали выбывших из своих рядов; перевязочный пункт — прошедших через него и умерших по дороге. Летом я напечатал оба числа с их определениями: от ста тридцати восьми до ста сорока четырёх, смотря что считать потерей в самой работе.