Читать книгу 📗 Командир КВ (СИ) - Берг Александр Анатольевич

Я подошел к Свиридову и положил руку ему на плечо.

— Мы не боги, Алексей. И мы не можем исправлять чужие смертельные ошибки ценой жизней наших людей. Пусть лондонские политики сами расхлебывают то, что заварили. Наша задача — сберечь дивизию для финального броска на Запад. И я ее сберегу.

Офицеры взяли под козырек и разошлись по своим полкам. А я остался стоять у танка, вслушиваясь в глухую артиллерийскую канонаду, доносящуюся из-за реки. Варшава горела, расплачиваясь за политические амбиции своих лидеров, но моя стальная дивизия стояла намертво, сохраняя силы для того удара, который должен был окончательно закончить эту войну.

Осень сорок четвертого года прошла в изнурительном позиционном стоянии на Висле. Мы удерживали плацдармы, вгрызаясь в каменистый грунт, пока за нашей спиной гигантский механизм тыла Красной Армии накапливал силы для решающего броска. Варшавское восстание, как я и предсказывал, захлебнулось в крови. Эсэсовские дивизии методично, квартал за кварталом, сровняли польскую столицу с землей. Нам было тяжело смотреть на зарево пожаров с правого берега, но военная логика диктовала свои суровые правила. Без снарядов, горючего и переправ наш удар обернулся бы лишь бессмысленной гибелью дивизии. Зато теперь, к январю сорок пятого, мы представляли собой силу, способную сокрушить саму преисподнюю.

Моя 1-я гвардейская танковая дивизия особого назначения была тайно, по ночам, переброшена южнее Варшавы — на Магнушевский плацдарм. Ледяной ветер гнал по замерзшей Висле колючую поземку, когда я обходил замаскированные позиции тяжелого полка Одинцова. То, что стояло под маскировочными сетями, внушало священный трепет.

Личный приказ Сталина и наркома танковой промышленности сработал безотказно. К началу зимней кампании мы получили технику, опередившую свое время на десятилетие. Первые тридцать тяжелых танков ИС-2, только-только сошедших с конвейеров Челябинского Кировского завода, достались моим гвардейцам. Мне, прекрасно знавшему по игре всю ветку советской бронетехники, было видно, что это ИС-4 в оригинале. Хотя честно говоря мне больше нравился ИС-3, особого преимущества новый танк нам не давал, а кое в чём даже и проигрывал. Да, его бронезащита была выше чем на ИС-1, но и вес был гораздо больше, уже 60 тонн, что вызывало определённые трудности. Всё равно вскоре появятся новые боеприпасы и эта броня уже не сможет их выдерживать. Я провел рукой по ледяной, невероятно толстой броне «щучьего носа» новой машины. Приплюснутая, зализанная башня, формой напоминавшая перевернутую сковородку, делала танк практически неуязвимым для любых существующих немецких пушек. А 122-миллиметровое орудие с новым дульным тормозом смотрело на запад, словно перст судьбы.

Подошедший Одинцов с любовью похлопал танк по гусенице.

— Звери, Игорь Сергеевич. Просто звери. Механики-водители пищат от восторга. Броня такая, что хоть из зенитки в упор бей — только краску поцарапают. Немцы от одного их вида в плен сдаваться побегут.

— Не побегут, Илья. За Вислой у них глубоко эшелонированная оборона, строили несколько месяцев, — я запахнул полушубок. — Но мы её вскроем. Как консервную банку.

Двенадцатого января 1945 года началось то, что позже назовут чудом военного искусства — Висло-Одерская операция.

В пять утра небо за нашей спиной лопнуло. Тысячи орудий, минометов и установок «Катюша» ударили одновременно. Земля под ногами не просто дрожала — она ходила ходуном, как палуба корабля в шторм. Артиллерийская подготовка была такой плотности, что на немецких позициях плавился снег, а траншеи первой линии обороны просто перестали существовать, перемешавшись с землей и разорванными телами защитников.

Едва смолк гул последних залпов, я дал команду: — «Медведи», вперед! На Берлин!

Стальная лавина сорвалась с места. Впереди, взламывая сугробы и остатки немецких укреплений, шли неуязвимые ИС-2. Их широкие гусеницы легко сминали проволочные заграждения, а башенные стрелки даже не пытались закрывать люки — сопротивления в первой полосе попросту не было. За тяжами, разворачиваясь в стремительные клещи, летели батальоны Т-43 Свиридова. Средние танки, пользуясь своей великолепной маневренностью, обходили редкие очаги уцелевших опорных пунктов, оставляя их на растерзание мотопехоте.

К середине дня мы прорвали тактическую зону обороны противника и вырвались на оперативный простор.

Немецкое командование в панике начало бросать навстречу нашему клину свои оперативные резервы — части 24-го танкового корпуса. Они попытались остановить нас классическим фланговым контрударом в районе Радома.

Я наблюдал за этим боем с башни своей КШМ. Немецкие «Пантеры» и Pz.IV выкатились из-за заснеженного леса, выстраиваясь в боевой порядок. Дистанция — около тысячи двухсот метров.

Они выстрелили первыми. Десятки бронебойных болванок устремились к нашим новым тяжам. Я видел, как снаряды бьют в лобовую броню ИС-2 и… просто разлетаются в пыль или с жутким визгом уходят в рикошет высоко в небо. Геометрия «щучьего носа» и литой башни сработала идеально. Даже на близкой дистанции пробить броню наших тяжей практически невозможно, а на такой и говорить нечего.

— Одинцов! Покажи им, как кусаются новые медведи! — рявкнул я в рацию.

Батальон ИС-2 дал слитный залп. Воздух содрогнулся. Эффект от попадания тяжелых 122-миллиметровых снарядов был чудовищным. Лоб «Пантер», который до этого хоть как-то держал удар на предельных дистанциях, проламывался с хрустом. От кинетического удара у немецких кошек выбивало сварные швы, срывало башни, детонировал боекомплект. Немецкие танкисты, осознав, что перед ними техника, которую они не могут пробить даже в теории, дрогнули. Их строй сломался. А с флангов уже заходили юркие Т-43, расстреливая отступающих немцев в тонкие борта.

Мы не стали задерживаться для добивания. Оставив догорающие немецкие коробки, дивизия продолжила стремительное движение на запад. Темп нашего наступления пугал даже штаб фронта — мы проходили по пятьдесят-шестьдесят километров в сутки, не давая врагу ни малейшего шанса закрепиться на промежуточных рубежах. А затем был Освенцим.

Наш стремительный бросок на запад сломал все графики немецкого отступления. Охрана лагеря смерти просто не успела уничтожить следы своего чудовищного преступления. Мы ворвались на территорию комплекса Аушвиц-Биркенау хмурым январским днем, проломив танками бетонные столбы с колючей проволокой.

В воздухе висел тяжелый, сладковатый и невыносимо тошнотворный запах пепла.

Я остановил свою КШМ у главных ворот. Танкисты глушили моторы. Наступила звенящая тишина, в которой откуда-то из глубины бескрайних рядов деревянных бараков доносился тихий, нечеловеческий вой.

То, что мы увидели внутри, не укладывалось в сознании нормального человека. Мои гвардейцы, прошедшие через ад Сталинграда и Прохоровки, видевшие дотла сожженные белорусские деревни, застывали на месте, словно парализованные. Навстречу нам, шатаясь от ветра, выходили живые скелеты в полосатых робах. Их глаза были огромными, пустыми и древними. Они тянули к броне наших танков тонкие, как высохшие ветки, руки.

Мы вскрыли кирпичные склады. Горы человеческих волос. Десятки тысяч пар детской обуви. Горы очков. Золотые коронки, аккуратно рассортированные по ящикам. Печи крематориев, в которых еще тлели угли. Это была не война. Это был поставленный на конвейер промышленный забой людей.

Два десятка эсэсовцев из охраны лагеря, не успевших сбежать, были выловлены нашими десантниками. Их согнали в кучу у кирпичной стены одного из блоков. Немцы жались друг к другу, некоторые плакали, пытаясь объяснить на ломаном польском и русском, что они «просто выполняли приказ» и «работали на кухне».

Майор Свиридов стоял в десяти шагах от них. Его лицо было белым, как мел. Взгляд остекленел. Он только что вернулся от детских бараков. В его руках судорожно дергалась снятая с чехла малая пехотная лопатка — обычная МПЛ-50, которая была у каждого бойца. Свиридов смотрел на эсэсовцев. Затем перевел взгляд на гору детских ботиночек, сваленных у стены соседнего барака. Из его груди вырвался хриплый, сдавленный рык. Это был даже не крик человека — это был вой раненого зверя. Свиридов рванулся вперед.