Читать книгу 📗 Командир КВ (СИ) - Берг Александр Анатольевич

Первый удар заточенной кромкой саперной лопатки снес половину лица здоровенному унтерштурмфюреру СС. Кровь брызнула на грязный снег. Свиридов бил молча, страшно, вкладывая в каждый взмах всю ненависть, скопившуюся за эти годы войны. Это послужило спусковым крючком. Мои танкисты и мотострелки, суровые мужики, которых я учил быть хладнокровными профессионалами, не выдержали. Они молча, с перекошенными от ярости лицами, доставали свои лопатки, тесаки, брали винтовки за стволы. Толпа гвардейцев обрушилась на пленных охранников. Раздался хруст костей и истошные вопли немцев, которых буквально живьём рубили на куски. Командиры батальонов не только не останавливали бойцов, но и сами с остервенением били сапогами и рукоятками пистолетов тех, кто пытался уползти.

Я стоял и смотрел на это. По уставу я должен был немедленно приказать дать очередь в воздух, остановить самосуд, отдать Свиридова под трибунал. Но как человек, я понимал каждую каплю их святой ярости. Одно дело просто знать это из истории и совсем другое увидеть это лично. Мне самому до зубовного скрежета хотелось схватить лопатку, именно её, а не нож, и начать со всей дури бить ей охранников, не глядя куда бью. Наконец крики немцев стихли, а мои бойцы и командиры стали приходить в себя. А вдали стояли и смотрели на это избиение заключённые. Свиридов стоял, опустив руки, по его черному от копоти лицу текли слезы.

— Батя… — хрипло выдохнул он. — Ты видел… Батя, что они тут делали…

— Видел, Алексей, — жестко ответил я, подходя вплотную эти упыри не люди, а нелюдь, бешенные псы, которых необходимо уничтожать. Теперь надо только всё задокументировать, а то потом найдутся у этих мразей защитнички, что скажут, что мы это выдумали!

Я обернулся к связисту. — Срочно связь со штабом фронта. Вызвать все свободные медицинские батальоны армии сюда. Развернуть полевые госпитали прямо за воротами. Второе — немедленно требую сюда следственные бригады военной прокуратуры. Ничего не трогать, ничего не убирать! Каждый барак, каждую печь задокументировать, сфотографировать и составить акты!

— Слушаюсь! — радист метнулся к машине.

— И еще! — крикнул я ему вслед. — Шифровку лично Рокоссовскому и копию в Ставку. Передайте дословно: «Генерал Ковалёв настоятельно рекомендует немедленно доставить в Освенцим всех западных журналистов, аккредитованных в Москве. Особенно из нейтральных стран — Швеции, Швейцарии. Они должны увидеть это своими глазами прямо сейчас, пока не остыли печи».

Единственное, приказал убрать остатки забитой насмерть охраны, нечего подставлять своих парней, а то обязательно найдётся канцелярская крыса, что начнёт на них бочку катить за самосуд. А так нет тела, нет дела, охрана… не знаем, не было тут уже никого, когда мы пришли, мамой клянёмся.

Через три дня вся территория лагеря была оцеплена войсками НКВД и прокуратуры, а с подмосковного аэродрома под усиленным эскортом прибыл спецборт. Я лично сопровождал группу иностранных корреспондентов по территории Аушвица.

Англичане, американцы, чопорные шведы и швейцарцы, привыкшие писать о войне из уютных кабинетов, шли за мной, бледнея с каждым шагом. Когда мы зашли в блок, где хранились тонны женских волос, приготовленных для отправки на текстильные фабрики Рейха, шведского журналиста стошнило прямо на бетонный пол. Американский фотокорреспондент рыдал, не в силах сфокусировать объектив на горе крошечной детской одежды.

Они своими глазами видели тот самый «Новый порядок», который цивилизованная Европа взрастила в своем центре. И я знал: эти фотографии обойдут весь мир. Ни у кого, ни в Лондоне, ни в Вашингтоне, ни в Стокгольме, больше не повернется язык сказать, что Красная Армия пришла в Европу как завоеватель. Мы пришли сюда как хирурги, вырезающие раковую опухоль человечества. И жалости в нас не осталось.

Моя инициатива с приглашением западных журналистов в Освенцим возымела эффект разорвавшейся бомбы. Фотографии гор детской обуви и печей крематориев попали на первые полосы всех крупнейших газет США и Великобритании. Мир содрогнулся. Союзники, многие из которых втайне считали советские сводки о зверствах нацистов преувеличенной «красной пропагандой», внезапно захлебнулись от ужаса. Ставка оценила этот информационный удар. Мне поручили и дальше курировать этот международный пресс-пул, благо моя дивизия все равно шла на острие главного удара, теперь уже по самой территории Германии.

Спустя три недели после Освенцима соседняя танковая дивизия Красной Армии, совершив стремительный обходной маневр, освободила концентрационный лагерь Бухенвальд под Веймаром. Я прибыл туда на следующий день, привезя с собой свою «свиту» из западных корреспондентов.

Среди них выделялся Боб — высокий, широкоплечий журналист из Техаса, работавший на крупное чикагское издание. Он прошел с американской пехотой Северную Африку, высаживался на Сицилии, видел кровь и оторванные конечности. Боб носил потертую кожаную куртку, постоянно жевал незажженную сигару и считал себя человеком, которого на этой войне уже ничем не удивить. До Освенцима он часто спорил с нашими замполитами о гуманизме и правилах ведения войны. После Освенцима он замолчал, но в его глазах все еще читалась надежда, что лагерь в Польше был чудовищным, но единичным исключением. Бухенвальд добил его веру в человечество.

Мы шли по территории лагеря. Здесь не было таких колоссальных фабрик смерти, как в Биркенау, но методичность и педантичность, с которой немцы выстроили этот ад, пугала не меньше. Группа журналистов разбрелась по секторам в сопровождении наших офицеров. Я стоял у административного здания, разговаривая с командиром освободившей лагерь дивизии, когда увидел Боба.

Техасец медленно, словно во сне, как сомнамбула, вышел из приземистого кирпичного здания с широкими окнами, над которым висела аккуратная немецкая табличка. Переводчик ранее сказал мне, что там располагался цех по пошиву кожгалантереи. Боб двигался как механическая кукла. Его лицо, обычно румяное и обветренное, приобрело цвет грязного пепла. Незажженная сигара выпала из приоткрытого рта. Я шагнул к нему, намереваясь спросить, что случилось, но не успел.

Прямо перед административным зданием, на утоптанной площадке, сидели на корточках около тридцати пленных эсэсовцев из охраны лагеря. Их охранял молодой советский сержант с автоматом ППС-43 на груди. Немцы испуганно переговаривались, с ужасом косясь на проходящих мимо изможденных узников. Боб прошел мимо меня, даже не заметив генеральских погон. Он подошел вплотную к молодому сержанту. Американец был на голову выше и вдвое шире нашего бойца. Резким, неуловимым движением, выдававшим немалый боевой опыт, техасец рванул ремень автомата.

Сержант охнул от неожиданности, когда тяжелый пистолет-пулемет Судаева оказался в руках иностранца. Боец дернулся было отнять оружие, но я поднял руку, останавливая его. Я смотрел в глаза американца и видел там абсолютно пустую, выжженную черную бездну. Боб не произнес ни слова. Он повернулся к сидящим на земле эсэсовцам, передернул затвор, упер приклад в бедро и нажал на спуск.

— Тра-та-та-та-та-та-та!

Сухой, трескучий лай ППС разорвал тишину лагеря. Техасец водил стволом из стороны в сторону, поливая пленных свинцом в упор. Гильзы звонко сыпались на брусчатку. Эсэсовцы кричали, падали друг на друга, сучили ногами в лужах собственной крови. Оружие замолкло, когда рожок полностью опустел, затвор сухо щелкнул. Американец еще секунду стоял неподвижно. Затем его пальцы разжались. Автомат со звоном упал на камни. Боб тяжело осел на землю прямо рядом с убитыми, закрыл лицо огромными руками и зарыдал. Это были страшные, надрывные, мужские рыдания, от которых содрогались его широкие плечи. На звук стрельбы со всех ног бежали наши патрули, щелкая затворами винтовок. Прибежали и другие иностранные журналисты. Я подошел к плачущему Бобу.

— Что там, Боб? — тихо спросил один из английских репортеров, с ужасом глядя на гору трупов охраны и на своего американского коллегу.