Читать книгу 📗 И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник

Ронге закурил. Он смотрел на телеграмму и чувствовал, как внутри у него медленно оседает что-то тяжёлое. Пустота. Та самая пустота, которую он гнал от себя последние четверо суток, заполняя её звонками, телеграммами, сводками, бессонницей и непрерывным движением мысли. Теперь она настигла его. Он понял, что, возможно, проиграл.

Ронге представил себе аргентинца. Он сидит сейчас в поезде, в офицерском мундире, с чужими документами в кармане, и смотрит в окно на проплывающие поля. Он спокоен. Он знает, что сделал всё правильно. И он, вероятно, уверен, что Ронге остался далеко позади.

Ронге затушил сигарету и потёр переносицу. Он думал о том, что не может больше тратить на Перейру столько сил. Идёт война. Каждый день идут сводки с фронтов. Германская агентура активизировалась в тылу. Германские разведывательные группы работали по всей линии соприкосновения. Итальянцы, пока ещё нейтральные, прощупывали границу в Тироле. Надо было присматривать за действиями новых союзников, сербов и русских. Эвиденцбюро должно было заниматься всем этим, и Ронге не имел права сутками гоняться за одним человеком, каким бы опасным тот ни был.

Сейчас он чувствовал не страх. Он чувствовал усталость. Глухую, свинцовую, которая наваливалась на него после четырёх суток почти без сна. Он вдруг осознал, что сидит в кабинете, один, перед стопкой бумаг, которые больше ничего не решают. Он сделал всё, что мог. Он поднял сеть. Он нашёл имя. Но противник оказался быстрее. И теперь нужно было принимать решение о том, сколько ещё ресурсов он может бросить на эту охоту.

Ронге снял трубку и набрал номер отдела контрразведки.

– Фридрих, это Макс. Новые вводные. В Лунденбурге найден труп, личность установить невозможно. Мне нужны списки всех офицеров, которые проходили через Лунденбургский узел за последние двое суток. Всех, кто следовал одиночным порядком, а не в составе частей. Проверь комендатуры на линии, возможно, какие-то инциденты с офицерами. Возможно, кто-то не прибыл к месту назначения. Возможно, кто-то прибыл, но ведёт себя не так, как должен. Всё что угодно.

– Понял, – ответил голос в трубке, потом осторожно добавил, − Макс, ты представляешь себе, сколько это работы? Десятки поездов, сотни офицеров. Саботаж, дезертирство, хаос, люди исчезают каждый день.

– Представляю, – сказал Ронге. – Поэтому сделай, что сможешь, но не задействуй на это всех людей. У нас есть другие задачи.

Он повесил трубку и откинулся на спинку кресла. Решение принято. Война требовала внимания к себе здесь и сейчас. Потому что империя не могла позволить себе, чтобы вся контрразведка занималась охотой на одного единственного человека.

За окном серело. Он посмотрел на стопку неразобранных сводок. Донесения из Галиции, из Тироля, с венгерской границы. Настоящая работа. Та, которой он должен был заниматься с самого начала. Он вздохнул, придвинул к себе верхний лист и начал читать. Но где-то на периферии сознания, как тиканье часов в соседней комнате, осталась мысль о человеке в офицерском мундире, который сейчас сидел в поезде и смотрел в окно на проплывающие поля.

***

Прошла ещё неделя. Звонок из контрразведки раздался в половине десятого утра.

– По поводу аргентинца. У нас есть имя, Макс. Капитан ландвера Генрих Айгнер. Следовал через Лунденбург в Сплит принимать маршевый батальон. В Сплит он прибыл, отметился у дежурного, предъявил документы. А потом исчез. Начали розыск, вышли на Лунденбург. Это наш фигурант.

Ронге записал имя. Генрих Айгнер. Капитан ландвера. Сплит.

– Спасибо, Фридрих, – сказал он и повесил трубку.

Он сидел и смотрел на листок с именем. Потом взял бланк шифрограммы, чтобы отдать приказ проверить порты, причалы, рыбацкие деревни, задействовать береговую охрану, но в дверь постучали. Вошёл дежурный офицер.

– Срочная информация с фронта, господин майор.

Ронге отложил бланк и взял сводку. Он читал медленно, строчку за строчкой. Четвёртая армия отступала. Германские части прорвали фронт на стыке корпусов. Кадровая тридцать седьмая пехотная дивизия потеряла больше половины личного состава. Командир убит. Точных цифр потерь не было, но в сводке значилось «предположительно до шести тысяч убитыми и ранеными».

Он положил сводку на стол, рядом с листком с именем капитана Айгнера и словом «Сплит». Масштаб был несопоставим. Прорванный фронт и тысячи убитых, это был провал разведки, который требовал его немедленного внимания. А Перейра был всего лишь одним человеком. Опасным, смертоносным, но одним. Он успел добраться до моря. В Далмации агентурная сеть отсутствовала, местные власти покрывали контрабандистов, а береговая охрана ловила только пьяных рыбаков. Дальнейшее преследование требовало ресурсов, которых у Эвиденцбюро там, в Сплите, не было. И главное, теперь все ресурсы Эвиденцбюро требовались в другом месте.

Ронге взял листок с именем Айгнера. Он подумал о том, что Перейра сейчас где-то у моря. Представил себе это море, не набережную, не белый камень, не кипарисы, а просто воду, серую, под низким небом, и палубу рыбацкой шхуны, уходящей от берега. Представил человека, который стоит на этой палубе. Ронге поймал себя на том, что не испытывает злости. Впервые за всё это время – ни ярости, ни желания раздавить, ни того холодного бешенства, которое душило его в первые дни. Только усталость и что-то похожее на уважение. Противник был достоин того, чтобы за ним охотиться. Но охота закончилась.

Он взял папку с делом Перейры, толстую, распухшую от телеграмм, сводок, протоколов, рапортов. Взвесил в руке. Потом открыл ящик стола и убрал её внутрь. На самый низ, под старые справочники и папки с завершёнными разработками. Закрыл ящик. Закурил. Подошёл к окну. За окном всё ещё моросил дождь, серое небо висело низко над крышами. Он стоял и смотрел, как капли стекают по стеклу, как дворник внизу метёт мокрую мостовую, как часовой у ворот переминается с ноги на ногу. Обычная жизнь, обычный день. Война продолжалась.

– Будь что будет, – сказал он.

Он вернулся к столу, затушил сигарету и придвинул к себе сводку с фронта. Начал читать заново, уже с карандашом в руке. Номера частей. Направления ударов. Разрывы между корпусами. Время дуэлей кончилось. Теперь было только это – стихия, в которой он должен был найти порядок. Или хотя бы попытаться. Потому что война это не дуэль, и в ней можно сохранить рассудок, только признав своё бессилие перед некоторыми её моментами.

***

Шхуна вышла из Сплита затемно. Перейра лежал в трюме, привалившись спиной к мешкам с контрабандным табаком, и слушал, как вода плещет о борт в полуметре от его головы. Запах табака был густым, плотным, он пропитывал одежду и волосы, и Перейра знал, что ещё долго будет чувствовать его на себе.

Контрабандистов было четверо. Хорваты с побережья, крепкие и обветренные. Они говорили на диалекте, которого Перейра почти не понимал, но смысл был ясен и без слов. Они смотрели на него косо. Он был чужим – беглец, который платит золотом. Но золото, которое Перейра выложил вперёд, перевешивало риск. Золото звенело одинаково хорошо на всех языках.

Капитан, пожилой хорват с лицом, изрезанным морщинами, кивнул ему на люк в трюм и сказал на ломаном немецком: «Сиди тихо, пока не уйдем далеко. В море патрули. Будешь высовываться – выброшу за борт». Перейра кивнул. Ему не нужно было повторять дважды.

Шхуна была маленькой и старой. Паруса были латаные, такелаж в заплатах, доски палубы рассохлись и скрипели при каждом крене. Она медленно, тяжело переваливалась с волны на волну, удалялась от берега, и с каждым часом огни Сплита становились всё бледнее, пока не растворились в предрассветной дымке.

Перейра лежал в темноте и слушал море. Оно дышало, словно спящий великан, в своем ровном ритме волн, ударяющих о борт. Скрип мачты, плеск воды, шорох табачных мешков, которые терлись друг о друга при качке. Где-то наверху контрабандисты переговаривались вполголоса, но слов было не разобрать, только ритм речи, такой же древний, как море.