Читать книгу 📗 ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович

Последний мой круг, думал Гений, обходя след‑в‑след за Джаляпом и Полуяровым небольшую «двадцатку» и маяча свободной левой рукой Баталову, чтобы и тот след‑в‑след здесь делал. Тринадцатый. Красиво придумала Матушка. А ведь уже прозрачней я, чем обычно, заметил Гений, рассматривая окружающее сквозь левую руку, стираюсь потихоньку, верно я когда‑то понял, где выход, где в круге, в кольце этом поганом, прореха, трещина, где меня ждёт Дуновение и Земля.

Не выпустить бы вешки, дотащить бы; впрочем, что это я, спохватился он, им же возвращаться прямо тут же, подберут! Но Баталов шёл сзади, и Гений всё‑таки дотащил «Golf Bags» до места.

Он уже видел свою старую рыжую куртку под стенкой канатного сарая, дневной свет начинал меркнуть.

Джаляп перешагнул куртку, проходом активировав гитику, Полуяров её открыл. Первые разы я тормозил, вспомнил Гений, без остановки шагая в ночь Зарницы.

Баталов свернул за угол сарая вслед за остальными. Его ждали. Он тоже остановился.

– Так, – сказал Джаляп. – Что не то?

– Что‑то не то, – сказал Полуяров и его вдруг вырвало.

– Кого ждём‑то? – спросил Баталов весело. – Смотрите, вышли же из застройки! Ну ты, гражданин, даёшь! – сказал он Джаляпу, и Джаляп, сообразив, что они, кажется, провесили КЦ, не полез в бутылку глубоко.

– Не груби, военный, – вежливо сказал он. – Но ты и прав ведь!

– Мужчина ты, ведущий, – сказал Полуяров, вытираясь рукавами. – Ну, что, теперь давай я кенгурну?

– Это тебе по жизни предстоит, – незлобиво ответил Джаляп. – Эй, Баталер! Вешку на углу‑то поставь!

И они поставили вешку, и пошли к КЦ, торя остаток последнего трека Гения.

Гений в это время поднимался с карачек в уже опустевшем Капустине‑88. Каждый раз он при переходе падал, горизонт здесь не совпадал с горизонтом там градусов на восемьдесят. Как ступеньку не замечаешь.

И как каждый раз, когда он приходил сюда сам, а не погибал в неправильный день в неправильном месте Зоны, из‑за угла сарая выглядывала Дуновение [107].

– Здравствуй, – прохрипел Гений. – Это тринадцатый.

Она ждала.

– Я провесил весь восток. Я нашёл второй проходной вагон в составе мотовоза.

Она заулыбалась, выставила длиннющую сияющую ногу из‑за стены и коснулась пальчиками грязного асфальта. Как будто награждая.

– Я могу теперь уйти?

Она кусала губку, сдерживая улыбку. Теперь ждал он, упираясь ладонями в стену, на трясущихся ногах. Даже призрак бабы не упустит счастья помурыжить мужика, промелькнуло у него в голове. Но она тут же заулыбалась, кивнула ему, высунулась из‑за угла по пояс, послала воздушный поцелуй и тут же скрылась, но он успел разглядеть её, неприкрытую ничем, грудь.

– Первый в мире! – сказал он.

Он огляделся. Он знал куда ему бежать, он точно знал, что все ловушки, все воздействия, все обманки сегодня будут видеть в нём своего и пропустят его беспрепятственно. Он поднял заскорузлую грязную куртку и отлепился от стены. У здания вокзала ноги обрели уверенность. Город в Зарнице отличался от привычного города Зоны. Этот город был очень стар, в нём не было снега, в нём было очень мало воздуха, но это было единственное неудобство. Древние фонари светили нездоровым оранжевым светом, окна не горели, а тлели.

Он наискосок через территорию автобата, где бодались «буханка» на двух многосуставчатых ногах  и тупой многощупальцевый уазик, не обратившие на Гения ни малейшего внимания, пробежал девятнадцатый и двадцатый кварталы, пересёк аллею Космонавтов, проламываясь через трухлявые гибриды городских яблонь с рядовым кизильником, побежал по Мира. Справа шёл забор госпиталя, где горел сейчас Папаша Калитин, и где в том же огне росла дочь его Яна. Слева, из зарослей Комсомольского парка смотрели на него отображения пропавших без вести горожан. Этого он не ожидал, честно сказать, ему пришлось бороться с паникой [108]. Но он справился, выскочил к забору, отдышался, постояв на колене, пролез под шлагбаумом.

Никаких больше приколов с длиннотами, временными и пространственными, никаких обходных путей и воздушных тупиков. Город пропустил его мимо себя за нормальные, довоенные полчаса.

Автостоянка с командирской «волгой» и «запорожцем» определяла внешнюю границу будущей «нейтралки».

Он сделал шаг и очнулся на скамейке в кармане слева от входа в метро на Павелецком. Он сидел здесь два десятка лет назад, борясь с желанием выбросить билет и уйти домой. Он не хотел ехать в Махачкалу, да ещё кружными путями, да ещё с двумя тысячами долларов. Не нужен был ему этот «Жигуль». Он плохо водил машину, он не любил водить машину. В поезд тогда он запрыгнул уже на ходу.

Он сидел, приходя в себя. Старая грязная куртка, инкарнация той, что была на его плечах сейчас, лежала на коленях. Люди, садящиеся сейчас в поезд до Астрахани. И те, что подсядут по пути, будут в прицепных вагонах в Волжском… Не они ли сейчас смотрели на меня в парке голодными глазами?

Но он ничего не мог сделать.

Он поднялся, кинул грязную, двадцать (или сколько?) лет пролежавшую в Зоне, куртку на скамейку, но всё же остановился и проверил внутренний вшитый мамой карман. Пакет с деньгами был там! Он проверил карман на новой. И тут он был! Он размышлял меньше секунды. Это могла быть последняя ловушка, как в сказках. Но скорей всего ловушки не было. Обычный дубль, как часто бывает в обычной Зоне. Которая завтра захватит огромный кусок земной территории…

Он оставил старую куртку с деньгами на скамейке, вошёл в метро и купил свежий жетончик, хотя в кармане у него было ещё штук шесть.

А через четыре года, в новой России, он сядет в самолёт и полетит на Гаваи. Где его помнят тем Геной, но не знают, что он Гений.

…Нам уже принесли чеки, когда я спросил:

– Кто же эта девушка, Геннадий Микаэлевич?

Он поиграл кожей на лбу. Пожал плечами.

– Дуновение, – сказал он. – Вы ведь спрашиваете не про девушку, вы спрашиваете «что такое Зона». Б‑беда‑Матушка… Я не знаю. Но вот что я знаю, Сергей. Зона жестка, но не злонамерена. Иначе – зачем бы она меня использовала? Ведь я был отмычкой. Я был просто отмычкой. Ей‑же‑ей, не хотела Зона нам навредить… Но так получилось, так вышло, не было у неё иного выбора.

– То есть девушка – это Зона и есть? Дурацкий вопрос… – сказал я.

– И ответ был бы тоже дурацкий, – сказал он. – Нет. Уверен, нет. Мне кажется… Может, это у меня профессиональное… Это компенсация. Дуновение – это к‑компенсация. Мои треки. Луна. «Стеллино варенье». Фениморовский «философский карьер». Молодчина он, к‑кстати, с к‑карьером этим, вы согласны?.. Ну и «Камино», Лес‑Шатун. Нам здорово заплатили, по‑моему. За неудобства.

– Сколько людей погибло, – возразил я.

– Знаете, я погиб раз десять раз. В Зоне, не в моей гитике, я имею в виду, в других. Однажды в перестрелке. Однажды меня разорвало «Рубиком». Совсем близко от «Двух труб». На знакомом треке. Облажался! Ощущения непередаваемые. Когда уже попался, и стоишь, зная, что всё, что пошевелишься, и в‑всё, да ещё и смотришь на себя, разрезанного на кубики, со стороны… – Он вдруг полез во внутренний карман пиджака, я подумал, что разговор окончен, но он, достав, действительно, здоровенный старомодный бумажник, не карточку из него вынул, а довольно толстый зиппер с какой‑то бумагой внутри. – Читали? – спросил он, разворачивая передо мной на столе несколько больших листов. Прошла тысяча лет, но я сразу их узнал, до того, как он спросил: –Узнаёте?

– Узнаю, – сказал я. – Знание – сила, 84 год.

– Я выдирал их в библиотеке Беженска каждый раз первым делом, – пояснил он. – И носил с собой с тех пор. И буду носить до смерти. Вы ведь хотели напоследок спросить…

– Да. Хотел… – сказал я, прикладывая телефон к карточке с чеком, чтобы заплатить за себя. Разговор был окончен, и он мог бы ничего больше не говорить, кроме, разве что, «всего доброго» или «приятно было поговорить». Но он сказал, потому что он ждал этой возможности больше тридцати лет.