Читать книгу 📗 "Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич"
В гостином дворе я и остановился, чтобы освежить голову и подумать, что делать дальше. Всё моё тело ныло и умоляло о пощаде. Эх, да если бы оно было моим, я бы прямо с поезда бросился на поиски детей. Но поскольку оно принадлежало Эмме, а она, будучи хрупкой женщиной, не обладала особой выносливостью, то мне приходилось мириться с тем, что поиски я продолжу не раньше, чем завтрашним утром.
Приведя себя в снятом на двое суток номере в более‑менее приличный вид, я спустился вниз пообедать, и под смурны́ми взглядами других постояльцев, среди которых не было ни одной женщины, едва запихал в себя небольшую порцию жареного гуся. Мой наряд явно вызывал любопытство, и я бы не сказал, что оно было здоровым. Однако жизненные силы мои находились на столь низком уровне, что я не придал особенного значения всем этим обстоятельствам, расплатился и вернулся в номер, где тут же, стянув с себя платье, и упал на кровать, через секунду забывшись глубоким сном.
И кто бы мог подумать, что совсем скоро события развернутся с такой умопомрачительной быстротой, что даже задним числом мне трудно поверить в то, что это случилось именно так.
Разбудил меня громкий шум в моём номере и гул мужских голосов.
Я открыл глаза и увидел удивительную картину: напротив моей кровати стояла группа людей, двое из которых были мужчинами в полицейской униформе, один уже знакомый мне администратор, и ещё женщина, по виду либо его жена, либо кто‑то из коридорной обслуги. В руках женщина держала здоровенный канделябр с зажжёнными свечами и показывала на меня рукой.
– Попрошу вас встать, мадам, – громким, привыкшим приказывать голосом произнёс по‑русски мужчина, судя по всему, начальник второго жандарма. – Фельдфебель Евдокимов. Вы понимаете по‑русски?
В этот момент я не то что не понимал по‑русски, я вообще ничего не мог сообразить.
Я вскочил, машинально поправляя съехавшую сорочку и медленно приходя в себя. Я быстро сообразил, что, если сейчас заговорю по‑русски, то меня точно заподозрят в каком‑нибудь шпионаже. Поэтому возмущаться я решил даже не на английском, а на французском.
– Да что вы себе позволяете, господа, – закричал я. – Как вы смели зайти такой толпой в комнату к одинокой женщине? И что вам вообще от меня нужно?
К моему удивлению, фельдфебель кое‑как мог изъясняться на предложенном мной языке.
– Простите, мадемуазель. Но на стук вы не отвечали, и мы подумали, что в номере никого нет. Мы выйдем. У вас есть пять минут, чтобы одеться и предоставить нам свои документы.
– Какая неслыханная дерзость! – включилась в разговор уже Эмма. – Сейчас же выйдите вон!
Ночные гости переглянулись, но возражать больше не стали, тихо выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь.
Пока я одевался, в моей голове успел пронестись калейдоскоп мыслей, одна невероятней другой. Кому‑то в столовой я показался подозрительным и они вызвали околоточного? Или шлейф тянется уже из Европы по каким‑нибудь полицейским каналам? Или… Нет‑нет. Свою последнюю мысль я сразу отверг – наводчицей никак не могла быть Ольга. В любом случае что мне грозит? Сейчас покажу документы, объясню причину своего пребывания в Ачинске – и всё встанет на свои места.
Одевшись, я тут же кинулся к чемодану. Но тут меня ждал новый сюрприз – чемодан оказался открыт, и всё его содержимое перемешано в беспорядке. Вернувшись после ужина в номер, я от усталости был настолько невнимательным, что этого не заметил. В чемодане теперь не было ни документов, ни всех моих денег. И я понял, что застрял в Ачинске не на два дня, а намного дольше. Выяснение моей личности могло бы занять месяц.
Глава 17. Жестокая правда
Илья пришёл в сознание только спустя три дня. Врачи едва сумели его вытащить почти что с того света.
Память возвращалась к нему кусками, оставляя зияющие дыры, которые, как ему казалось, медленно заполнялись какими‑то иллюзиями, совсем не похожими на реальность. Поначалу Илья всячески старался заменить их чем‑то более похожим на правду, но совсем скоро сдался, не найдя ни одного подходящего пазла. Либо их нужно принимать такими, либо навсегда записать в разряд бреда. Подобное случалось и раньше после контакта с рахами. Однако в этот раз всё выглядело настолько выпукло и настолько вписывалось в скрытую логику неясных предчувствий, что, наверное, стоило бы пересмотреть эти остаточные воспоминания и хотя бы попытаться взглянуть на них как на вполне рациональные вещи.
Неужели он и в самом деле, сам о том не подозревая, слепо исполнял волю Великого Раха? Разлучил меня с Мариной, сделал так, чтобы отец мой навечно застрял на озере, почти свёл с ума Ангелину… Когда Илья спрашивал меня о видениях, то и сам полагал, что это какие‑то остаточные явления от переселений. У него такие видения тоже были. Он не решался рассказывать о них никому, даже Власову, то ли боясь, что его на время отстранят от работы, то ли полагая, что за этим скрыто что‑то сугубо личное, предназначенное только ему. Но, в отличие от меня, он проанализировал свои видения немного глубже, поняв то, на что не обратил внимания я. Поначалу все лица, которые он наблюдал, постоянно меняли свои очертания. Людей он видел столько же, сколько и я – четверых. И понимал, что очень хорошо их знает. Но лица менялись, словно примеряя на себя причудливые маски, в каждой из которых была одна узнаваемая черта, при этом недостаточная для очевидного узнавания. Мозг цеплялся за знакомое, и в конце концов происходило что‑то, что психолог определил бы как парейдолия. Это когда человек в абстрактных предметах начинает вдруг видеть что‑то привычное, в основном человеческое лицо или человеческую фигуру. Так Илья очень ясно смог распознать в этих видениях меня, а потом Марину. При этом он понял, что сработал этот психологический механизм, что на самом деле это было ложное узнавание. Впрочем, ложное только внешне. В сути же своей, какой бы маской ни прикрывались, это всё‑таки были мы. Это стало для Ильи откровением. Он сделал вывод, что все, кого он в своих видениях наблюдал, когда‑то были близки и занимались одним общим и очень важным делом, которое по каким‑то причинам пришлось бросить. Каждый из нас переместился в различные временны́е линии и в разные личности, при этом стерев память о том, чем мы занимались, и о том, что мы вообще были знакомы друг с другом. Илья, судя по всему, первым из нас что‑то вспомнил. Где‑то, разумеется, глубоко внутри. Вспомнил и начал снова всех нас собирать вместе. Но в его собирание вмешался Великий Рах, сделав Илью своим слепым и немым орудием, которое не должно было допустить, чтобы мы по‑настоящему узнали друг друга. Теперь, после последней аудиенции, Илья помнил все эти раховские инвольтации, все его нарративы. Помнил и ужасался, пытаясь снова выдать эти воспоминания за бред.
На все вопросы пришедшего к нему в палату Власова он отвечал рассеянно и невнятно. Генеральный настоял на том, чтобы после выписки Илья взял отпуск. И он был не против. Предстояло многое обдумать. И главное, необходимо было понять, как действовать дальше. Хорошо, что у рахов не имелось доступа к дневному человеческому сознанию. Они могли влиять через сны, могли манипулировать человеком через своих суккубов и инкубов, но днём они были слепы и глухи.
Илья настоял, чтобы его выписали уже на четвёртый день.
Вернувшись в гостиницу, он первым делом проверил автоответчик на телефоне. За время его отсутствия накопилось лишь три звонка: первый из звонивших молчал, вторым позвонил Данилов, не понятно каким образом узнавший этот номер, а третьим оказался его старый приятель Олег Дымов, предложивший встретиться в его доме возле У́водьского водохранилища. С Даниловым было бы, конечно, не лишним ещё раз поговорить о делах усадьбы, но звонок от Олега значил для Ильи куда бо́льше. С Дымовым они вместе обучались на делегатов. Были хорошими друзьями в то время, и ещё года три дружили после окончания курсов. Но однажды Олег пропал и, как выяснилось, оказался в рядах отдела ФСБ, тоже занимавшегося технологиями и артефактами рахов. Илья воспринял этот шаг Дымова как предательство. Подобное тогда стало встречаться довольно часто – то из ЦУАБа кого‑то вербовали федералы, то от федералов кто‑то перебегал в ЦУАБ. Тогда Илья был молод и слепо верил в то, что только ЦУАБ радеет за светлое будущее человечества. С Олегом они после этого не общались три года, пока тот первым не позвонил Илье. К тому времени Илья уже многое смог понять и переосмыслить. Не то чтобы он совсем разочаровался в ЦУАБе, нет. Просто видел, как и эту организацию начинает разъедать плесень, как вплетается она в паутину интриг и схем, не имеющих никакого отношения к её изначальным целям. Илья согласился на встречу, и после этого раз в год они с Олегом рыбачили на водохранилище, вспоминая прошлое и сетуя на настоящее. Правда, последний раз они виделись четыре года назад. Поэтому звонок бывшего друга Илья воспринял в этот раз с особенным интересом и ожиданием. Даже по телефону голос Олега звучал тревожно, и слышался в нём почти что приказ, а совсем не просьба.
