Читать книгу 📗 Кафе Таро в Косом переулке (СИ) - Галигай Натали » Страница 3

— Твоя судьба перегружена ложью и двойной игрой, — начала Памела, открывая Семёрку

мечей, карту обмана. — Ложь защищает тебя лучше любых доспехов, но ты сам уже не помнишь, кто ты на самом деле.

Мужчина не дрогнул, только пальцы на чашке сжались чуть крепче. Памела перевернула вторую карту: это оказалась Двойка жезлов.

— Два господина, — Памела кивнула на карту. — Один дал тебе бессмертие, которого ты не просил. Второй требует смерти, которую ты не хочешь вершить.

В ночной тишине кафе было слышно лишь дыхание посетителя — такое же странное как и он сам, нелогичное, рваное, непредсказуемое, как будто он то и дело забывал вдыхать и делал это нехотя и через раз. И вот открыта третья карта — Повешенный. Памела улыбнулась и вдруг заговорила тягуче и плавно:

Если Повешенный выпал в раскладе —

ты не доволен судьбой...

Но готов ты "во имя" и "ради"

бездумно жертвовать... собой.

— Ты готов умереть, — голос Памелы стал тише, почти ласковым. — Но не уверен, сможешь ли, потому что и так уже не совсем живой, однако, привязан к этому миру, как Повешенный к дереву. Так, что же победит? Непреложное слово или кровь пьющего тьму?

Мужчина молчал долго. Потом допил кофе одним глотком, поставил чашку на стол и произнёс:

— И что же победит?

Памела взяла карту Повешенного, поднесла поближе к свече и повернула под таким углом, чтобы гость увидел то, что обычно не замечают при первом, беглом взгляде. Там, на верхней части рисунка толстый сук старого дерева, на котором висел человек, несколькими мощными кольцами обвивала огромная змея.

— Ни то, ни другое, — ответила Памела, тыкая пальцем в чешуйчатые кольца. — Опасайся змеи. Она опасна даже для ва...

— Сколько? — спросил он, поднимаясь, и резко её перебивая.

— Договор был на один секрет, — Памела тоже поднялась, — но ты пришёл не ради своего вопроса, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Тебя послал один из твоих господ. Прощупать, кто я, что знаю, представляю ли угрозу. Так вот, моя плата будет не секрет, а ложь (одной больше, одной меньше): ты скажешь, что я безопасна и неинтересна.

Бледный человек в чёрном кивнул.

— Я промолчу. Но если кто-то другой донесёт... я не смогу вас защитить.

— Я сама себя защищу, — ответила Памела и мысленно добавила: "Семьсот лет как-то без тебя справлялась."

Он развернулся и вышел, бесшумно скользя как тень, которая забыла, что когда-то была человеком.

* * *

Ранним утром следующего дня Памела сидела за столиком и смотрела на Эша, который молча перебирал чашки за стойкой. Она смотрела на своего магического помощника и телохранителя, обладающего невиданной силой, но видела перед собой не его.

Видела каменные стены замка, клубы желтоватого драконьего дыма, висящие в воздухе, и человека с драконьим узором на коже, который держал её в клетке много лет. Не как пленницу — как редкую птицу: кормил с рук, гладил по волосам, убивал всякого, кто пытался её освободить.

А потом она привыкла, перестала бояться, начала ждать его шагов за дверью с глупым, больным трепетом в груди. Стокгольмский синдром, так это называется, но через семьсот лет слова теряют смысл, а чувства притупляются.

Тот Эш-дракон, её мучитель и её единственная любовь, умер у неё на руках. Жгучая капля его крови упала прямо ей на лоб и застыла там родинкой, крошечным клеймом, навсегда оставшимся с ней. В ту секунду Памела стала бессмертной. Она не просила, не хотела, не выбирала бессмертие, просто сила древнего дракона перетекла в неё в момент его смерти.

— Ты снова там, — голос Эша (второго, куклы, похожей на первого как отражение в кривом зеркале) вернул её в кафе. — В прошлом. Я вижу это по твоим глазам.

Памела моргнула и коснулась пальцем родинки на лбу — маленькой, почти незаметной капельки.

— Знаешь, — сказала она, не глядя на Эша, — Избранный этого мира тоже носит шрам на лбу. Тоже получил его от умирающего существа, в его случае от Тёмного Лорда, который пытался его убить, а вместо этого отдал часть своей силы. И теперь этот мальчик вечный должник судьбы, как и я.

Она замолчала, и в её голосе проскользнула такая глубокая печаль, что даже Эш, который не должен был понимать такие вещи, замер с чашкой в руке.

— Подозреваю, что он ненавидит свою отметину... — закончила она тихо, — я свою ненавижу.

Эш молча подошёл к Памеле и сел напротив, заглядывая в глаза. Его лицо, такое похожее на лицо того, первого, но без звериного оскала и без намёка на драконью природу, смотрело на неё с тем странным выражением, которое она научилась читать как вопрос: "А я кто для тебя? Продолжение него или кто-то другой?"

Памела не ответила, как никогда не отвечала на этот немой вопрос. Вместо этого она вытянула из колоды Аркан Сила и положила её на стол между ними. Женщина, успокаивающая зверя, закрывающая пасть льву.

— Эта твоя карта, — сказала она. — Бериал оживил тебя бусиной "Сила" и своей волей. Но знаешь ли ты, что это значит?

Эш покачал головой.

— Это значит, — Памела подвинула карту к нему, — что ты учишься быть самим собой. Не программой, не куклой, не тенью того, первого Эша, а собой. Наверное, это страшно, но это единственный способ когда-нибудь стать свободным. Даже если Бериал никогда тебя не отпустит.

Она встала, заканчивая разговор. Родинка на её лбу заныла, и вторая такая же отметина — шрам в виде молнии, в ту же минуту тоже пульсировал болью на лбу мальчика, который в этот самый момент ссорился со своими друзьями в старом тёмномагическом особняке.

* * *

На Гриммо 12 Гарри зашёл, весь трясясь от нахлынувшего бешенства. Он ненавидел этот дом и раньше, пока Сириус был жив. Тогда дом был тюрьмой и болью его крёстного. Теперь, когда Сириуса не стало, дом напоминал о нём каждой каждой скрипучей половицей, каждой жестокой безделушкой, таящей в себе фамильные проклятия, не говоря уже о вздорной мамаше Блэк, что орала всякий раз, когда кто-то проходил мимо.

Но сейчас Гарри и сам не уступал Вальбурге, самозабвенно крича на Рона и Гермиону, сидящих рядком на продавленном диване в гостиной, обвиняя их так, будто они были частью заговора против него.

— Вы могли бы написать, — выкрикивал он обвинения, не обращая внимания на раскалённую боль в шраме. — Знали, что я сижу на этой чёртовой Тисовой улице с этими чёртовыми Дурслями, и схожу с ума!

— Гарри, мы не могли, — Гермиона оправдывалась неуверенно, отводила глаза на свою очередную толстенную книгу, которую держала перед собой как щит. — Орден установил протоколы безопасности... Любое сообщение могло быть перехвачено...

— Ах да, протоколы, — Гарри продолжал вопить каким-то не своим голосом. — Протоколы меня спасут! Как спасли Сириуса.

Рон открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гермиона положила руку ему на колено и покачала головой. Спорить с Гарри сейчас было бесполезно, он горел изнутри, и любое слово только раздувало пламя.

В гостиной повисла тишина, прерываемая только треском колдорадио на кухне, где миссис Уизли что-то готовила, а сквозь помехи пробивался голос диктора: "...несколько улиц в центре Лондона по-прежнему окутаны чёрным туманом, Министерство магии призывает граждан не покидать свои дома без крайней необходимости. Мосты в районе Сити..."

— Всё это, — Гарри обвёл рукой комнату, имея в виду не только этот дом, но и туман, и разрушения, и смерть Сириуса, и свою собственную беспомощность, — всё это его рук дело. Волан-де-Морта. Я не знаю, что он нашёл или у кого украл, но эта чёрная дрянь, которая пожирает магию... я чувствую её. Во сне... Я вижу как он стоит на крыше, сжимает в кулаке что-то маленькое, чёрное, и смеётся. А потом я просыпаюсь, и мой шрам горит так, будто кто-то тычет в него раскалённой иглой.

Гермиона и Рон переглянулись. Она медленно открыла книгу, которую держала на коленях — старый фолиант в кожаном переплёте, найденный в библиотеке Блэков, куда ей, разумеется, не стоило совать нос, и куда она залезла в первую же очередь.