Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 12

Теперь про главное производство зимы, потому что война войной, а зима, это еще и холод, темнота и тоска по дому, и у каждого в кубрике она своя.

У Дэйва тоска по дому оказалась съедобной. Заметил я это в середине зимы: он стал смотреть в окно, в котором из всей зимы имелись ферма да звезды. Дэйв, смотрящий в окно, это зрелище тектоническое, в нем тоскует сразу центнер, и не заметить этого нельзя. На третий вечер он сказал, не оборачиваясь:

— У нас дома зимой блины пекли. По воскресеньям. Мука, вода, сода, соль, плита. И мать переворачивала так, что блин в воздухе делал полный оборот.

Кубрик помолчал. Марк, я видел, чуть не спросил, какой толщины были блины, но удержался, у него зимой прогрессировал такт. Мери подняла глаза от книги и опустила обратно. А я произвел в уме то, что умею производить лучше всего: разбор задачи на снабжение и технику. Мука, вопрос снабжения. Вода, есть. Сода, соль, вопрос снабжения, мелкий. Плита, вопрос техники. Помещение, вопрос режима. Мать с полным оборотом блина в воздухе, невосполнимо, но приближение достижимо. Задача решаемая по всем узлам, кроме последнего, а последний узел в задачах такого класса не решается никогда, и его вносят в допуски.

Муку добывать пошел я, потому что знал где. Ларек Ольды стоит у внешнего КПП с довоенных, по-моему, времен: фанерная будка, окно, за окном полки, на полках все, что кадету положено хотеть: нитки, припой, конверты, леденцы, мыло и мешки с сыпучим по мелкой расфасовке. Я ходил туда с первого курса за припоем и нитками, ходил раз в две-три недели, и весь первый год наш товарооборот состоял из «здравствуйте», «сколько с меня» и «спасибо». Сама Ольда, женщина возраста несгораемого шкафа, за год не сказала мне сверх цифр ни слова. Зато цифры ее были устроены так, как я люблю: она называла сумму раньше, чем ты договаривал заказ, и сдачи у нее не существовало как явления, потому что сумма всегда сходилась с точностью до монеты. Не в ее пользу, не в твою. Точно.

В тот раз я попросил муки, два кулька, и соды. Ольда посмотрела на меня поверх весов на секунду дольше обычного. Кадеты не покупают муку. Кадеты покупают леденцы.

— Кому? — спросила она. Первое ее слово за год, не являвшееся числом.

— Личному составу, — сказал я.

Она отвесила два кулька, ровно, добавила соды, назвала сумму, я выложил без сдачи, как заведено. И уже когда я убирал кульки в сумку, она сказала вслед вторую фразу за год:

— Сода дешевая. Комендант у меня каждую зиму про нее спрашивает. Ты смотри.

Я обернулся, но окно уже было занято следующим. Я шел до общежития и понимал, что год «здравствуйте» и точного счета, это был, оказывается, вклад, и мне только что выплатили первый процент: предупреждение. Она знала, зачем кадету мука. Она знала это раньше меня, потому что кадеты, вероятно, покупают муку каждую зиму последние лет тридцать, и все считают себя первооткрывателями.

Плиту я сделал за вечер. Основой пошла моя паяльная лампа, та самая, при виде которой каптенармус ежегодно вздыхает, но молчит, потому что числится она за мной как «инструмент личный, допущенный». Лампа, рассекатель из перфорированного листа, станина из списанного противня, регулировка подачи, получился примус, ровный, тихий, с честным желто-синим факелом. Сковороду добыл Дэйв, откуда, я не спрашивал, он сказал «выменял», и слово это в его исполнении описывает широкий спектр сделок, но пункт второй наших правил, не трогать железо, на сковороды не распространяется, они не борта.

Помещением выбрали сушильную комнату в конце коридора: тепло, штатная вытяжка, решетки с бельем, и запах мокрого белья, как выяснилось, глушит запах теста лучше любой завесы. Режим построил Марк, и построил так, что я взял два его решения себе в архив. Первое: график обходов коменданта, который Марк знал наизусть, как знает наизусть все, что повторяется, давал по воскресеньям окно тишины в час сорок. Второе: очередь. Никакой толпы, вход по одному, по списку, блины по норме, два на человека, добавка по четным неделям. Список Марк вел столбиком без заголовка, и когда я спросил, что это за документ, он ответил, не поднимая головы: довольствующиеся. У человека, который в тринадцать лет вел семейную приходную книгу, все в жизни делится на довольствующихся и уклоняющихся.

Пек Дэйв. Вот это надо было видеть, и я жалею, что видели немногие, режим не позволял. Человек, гнущий пальцами шестимиллиметровый пруток, стоял над сковородой размером с его ладонь и работал с нежностью, от которой делалось неловко, как будто подсматриваешь. Первый блин он уронил, второй порвал, на третьем руки вспомнили, и с четвертого пошла продукция: тонкие, ровные, с кружевным краем. Полный оборот в воздухе он сделал на второй серии, молча, и по лицу его было видно, что зачет принимала не сушильная комната, а кто-то далеко отсюда.

А пока я собирал примус, Дэйв сидел рядом на корточках и делал то, чего раньше за ним не водилось: записывал. Завел общую тетрадь, перерисовал туда мою схему, лампа, рассекатель, подача, и подписал под схемой печатными буквами: «НЕ ТРОГАТЬ. СПРОСИТЬ ФОРКА». Я посмотрел на эту подпись и сказал, что это лучшая первая строка конспекта по технике безопасности из всех, что я читал, включая официальные. Дэйв кивнул серьезно и добавил вторую строку: «ФОРК ОБЪЯСНИТ ПОЧЕМУ НЕЛЬЗЯ». Конспект он с тех пор вел постоянно, параллельно моей работе: я чинил, он записывал. Почерк у него оказался неожиданный, мелкий и опрятный, как у человека, который бережет бумагу.

Мери пришла на вторую серию, отстояв очередь по списку, что характерно, хотя список составлял человек, спавший от нее через две койки. Съела блин, взвесила второй на ладони, не глазами, ладонью, я видел, как сместился центр тяжести, и вынесла заключение:

— Тяжелее нормы на треть.

— Это замечание? — спросил Дэйв.

— Это похвала, — сказала Мери и взяла третий, вне нормы, и Марк, посмотрев на нее, молча внес в столбик поправку.

Экономику производства я доложу кратко, она войдет в годовой баланс: мука и сода у Ольды, масло через Деда не просили, обходились сухой сковородой по науке Дэйва, взнос с довольствующегося по десять сотых за серию, деньги шли в жестянку из-под леденцов, и к концу зимы в жестянке лежало на три серии вперед. Первое в моей жизни предприятие с оборотным капиталом, если не считать ремонта за сахар, а его считать не надо, там капитала не было, там был голод.

Теперь про соду, потому что сода в этой хронике сыграла роль связного между двумя сюжетами.

В конце зимы сода кончилась. Тесто без соды у Дэйва выходило, по его словам, «не дышит», очередь на воскресенье была расписана, до ларька Ольды я до вечера не успевал, и я пошел коротким путем: в столовую, к Деду, просить в долг стакан соды. Сода у Деда есть всегда, сода на кухне, это как припой в мастерской.

Пришел я в мертвый час, между обедом и ужином. В зале было пусто и низко, как в трюме на стоянке, из кухни несло паром и слышался комбайн, старый, довоенный, я его звук знал, как знаю звуки всего, что работает на этом этаже: тяжелый гул с прицепом, вибрация передавалась в пол. Я шел через зал и на середине почувствовал то, что чувствую раньше всех в любом помещении. Запах. Теплой изоляции. Еще не паленого, а именно теплого, это разные стадии, между ними секунд тридцать.

Дальше я действовал без участия головы, голова догнала позже. За стойку раздачи, на кухню, комбайн в углу гудел и уже подванивал всерьез, из щели вентиляции привода шла первая струйка, серая, честная. Рубильник на стене, я его видел в прошлые заходы, дернул. Гул встал. Струйка не встала, за струйкой в щели зашевелилось оранжевое: обмотка успела занять изоляцию, а изоляции там за двадцать лет накопилось на растопку. Крышку привода я снял голой рукой, о чем доложу ниже, и засыпал очаг первым сыпучим, до которого дотянулся. Первым сыпучим, до которого я дотянулся, была сода. Полная банка, стоявшая на полке над комбайном, та самая сода, за которой я пришел.

Когда Дед вышел из подсобки на запах, с половником, картина ему открылась следующая: комбайн обесточен, крышка снята, очаг засыпан содой по всем правилам, соды в банке на донышке, и посреди кухни стоит кадет Форк, дует на ладонь и смотрит виновато. Виновато я смотрел из-за соды. За нее было по-настоящему неловко: пришел просить стакан, извел банку.