Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 13

Дед подошел, заглянул в привод, пошевелил половником спекшуюся соду, оценил, хмыкнул. Посмотрел на рубильник. Посмотрел на мою ладонь, я прихватил ее крышкой несильно, по краю, вздуется и сойдет. Потом посмотрел на меня, и взгляд у него был не благодарный и не сердитый, а инвентаризационный.

— Ты почему всегда рядом, когда горит?

Я открыл рот и закрыл. Короткого честного ответа на этот вопрос у меня не было. Длинный начинался на Целине, шел через яму, сборочную, пожар с рукавом, ведомость взысканий и благодарностей и занял бы у Деда всю смену. Врать Деду нельзя, это даже не пункт правил, это физика. Я сказал то единственное, что было одновременно коротким и честным:

— Не знаю. Оно само выбирает.

Дед смотрел на меня еще секунды три. Потом повернулся, ушел в подсобку, вернулся с новой банкой соды, отсыпал мне в кулек двойную меру против той, что я собирался просить, и не спросил зачем. Вот это было самое громкое во всей сцене: не спросил зачем. Дед, который за полтора года не выдал мне ни одной лишней ложки без встречного взгляда, отсыпал продукт молча. Про комбайн он сказал одно: ремень и обмотку заказывал трижды, не шлют. Я записал номер узла в блокнот, туда же, где у меня лежит кашель докового крана. Бумажного следа возгорание не оставило: Дед докладывать не стал, а я тем более, у нас с ним, как выяснилось, общая бухгалтерия по этой части.

Уходил я с кульком соды, ожогом по краю ладони и вопросом Деда, который не выключался, как не выключается недобитая струйка из щели. Ты почему всегда рядом, когда горит. Ночью я доложил вопрос напарнице, она думала полторы секунды, глубокий вдох, и ответила:

— Две гипотезы. Первая: ты рядом, потому что горит. Вторая: горит, потому что ты рядом. По первой гипотезе у меня семь подтвержденных случаев, по второй ноль. Но вторую я не закрываю.

— Почему?

— Потому что ее не закрывает Дед. А у него выборка длиннее моей лет на сорок.

Воскресенье после этого пришло обычным порядком: окно тишины по графику Марка, очередь по списку, примус выведен на режим, Дэйв над сковородой, полный оборот в воздухе, пар от теста пополам с паром от белья, и запах, который мы считали надежно погашенным мокрыми простынями, потому что нам так было удобнее считать.

Дверь сушильной комнаты открылась без стука.

В проеме стоял Дед. За спиной у него клубился пар, подсвеченный из коридора, отчего вся композиция приобрела вид явления, которое в церемониальном уставе не описано, но шагов до знамени я бы на всякий случай отсчитал. Дед не смотрел ни на меня, ни на Дэйва, ни на примус. Он повел носом, вдумчиво, как ведут прибором по шкале, и сказал в пространство, ровно и без выражения:

— Так. Кто из вас Форк, я знаю. Кто из вас пекарь?

Глава 5

Ревизия

Дед стоял в проеме сушильной комнаты, пар клубился у него за спиной, и вопрос его висел в воздухе вместе с паром: кто из вас пекарь.

Дэйв сделал шаг вперед. Сделал он его так, как делают шаг на разводе, когда вызывают добровольцев на работы: корпусом, честно, без надежды на отмену. Сковороду он при этом держал перед собой, и на сковороде дозревал блин, которому не было дела до дисциплинарных перспектив личного состава.

Дед вошел, прикрыл за собой дверь, что я отметил отдельно: человек, пришедший карать, оставляет дверь открытой, ему нужны свидетели и сквозняк. Он посмотрел на решетки с бельем, на очередь из двух довольствующихся, замерших по стойке, которой нет в строевом уставе, стойка называлась «может, обойдется». Дольше всего он смотрел на примус. На примус он смотрел так, как я смотрю на чужой ремонт: с ходу найдя все, что сделано правильно, и не веря, что это сделал не он.

— Переверни, — сказал он Дэйву. — Горит же.

Дэйв перевернул. Блин сделал в воздухе полный оборот и лег на сковороду другой стороной, точно в центр. Дед проследил траекторию профессиональным глазом, как артиллерист следит за чужим выстрелом, и вынес первое заключение:

— Рука есть.

Потом взял с крышки готовый блин, верхний, свернул его вчетверо одним движением, которое выдало в нем человека, евшего блины задолго до Империи, и съел. Жевал он долго, как жуют на приемке продовольствия. Мы стояли. Блин на сковороде дозрел, и Дэйв, покосившись на Деда, перевернул его без команды, что тоже было отмечено.

— Тесто правильное, — сказал Дед. — Мука у Ольды брана. Плита неправильная. Помещение вредительское. Белье вы мне пересушили, вон то одеяло теперь блинами пахнуть будет до выпуска. — Он помолчал и закончил тем, ради чего, как выяснилось позже, приходил: — Плиту я вам дам.

Вот так это делается у людей дедовской школы. Никаких вопросов, кто разрешил, никаких рапортов, никакой педагогики. Обнаружено производство: производство осмотрено, продукция снята с пробы, технология одобрена, производство национализировано. Докладываю по пунктам, что означало «плиту я вам дам» в развернутом виде, потому что развернутого вида не прозвучало никогда, его пришлось восстанавливать по факту.

Блины переехали в столовую. Не в меню, упаси регламент, и не в отчетность, а на малую плиту в углу кухни, ту, на которой Дед греет себе чайник и производит незадокументированные добавки. Время выделялось воскресное, после ужина, когда кухня официально спит. Дэйв получил к малой плите допуск, оформленный устной формулой, которую Дед произнес один раз, не глядя, через плечо: «внештатный помощник по оборудованию». Звания такого не существует ни в одном штатном расписании Империи, я проверил из любопытства, но формулу Дэйв носил с той поры, как носят награду: не упоминая и не снимая.

Мне в новой структуре досталась должность, которую никто не называл вслух: ремонтная база. Примус вернулся в личное пользование, к плите меня не подпускали, и Дед обозначил мое место в производственной цепочке одной фразой, в которой я услышал эхо нашего разговора над погибшей содой:

— А ты постой вон там. Рядом с огнетушителем. У тебя способность.

Я постоял рядом с огнетушителем. Способность, так способность: в моей биографии это не первая должность, полученная за то, чего я не понимаю.

Отдельным пунктом пошла мука. Ольдин кулек Дед забраковал не по качеству, а по идеологии: покупать муку, когда мука есть на складе, было в его картине мира расточительством, граничащим с самострелом. Но казенная мука уходит по норме закладки, норма закладки писана на кашу и хлеб, а блин, как выразился Дед, «не каша», и просто так изъять продукт он не мог, не тот человек. Он завел под это дело поправку. Поправку на казенную муку: сколько блинов выходит из меры муки, сколько мер уходит в неделю, как это соотносится с усушкой, утруской и естественной убылью, которую Дед за сорок лет службы выучил до последней сотой. Марк, услышав про поправку, воспламенился и предложил помощь в расчетах. Дед посмотрел на него, как смотрят на добровольца, вызвавшегося помогать хирургу, потому что дома есть ножик.

— Сам считать буду, — сказал он. — Года два.

Он не шутил. Марк переспросил, два года это до первой поправки или до окончательной, и ответа не получил вовсе: Дед уже отвернулся к котлам.

Первая столовская серия прошла в следующее воскресенье. Дэйв стоял у малой плиты, Дед сидел в углу на табурете и смотрел, как приемная комиссия из одного человека, и по лицу его нельзя было прочесть ничего, кроме того, что лицо на месте. Когда Дэйв запустил блин в полный оборот, Дед кивнул. Один раз. Я видел этот кивок и утверждаю: за полтора года это был самый большой объем похвалы, выданный Дедом одному человеку за один раз.

Слух о легализации разошелся по общежитию со скоростью, недоступной ни одному приказу, и список довольствующихся у Марка распух втрое за две недели. Воскресений на всех перестало хватать, и тогда некий умник с навигационного профиля, фамилию не называю, человек еще послужит, внес письменное предложение: перевести блинное расписание на звездные сутки. Обоснование прилагалось, с выкладками: звездные сутки короче солнечных без малого на четыре минуты, за год набегают целые лишние сутки, стало быть, и воскресений в звездном году на одно больше, и предложение, цитирую, «позволит увеличить выпуск продукции без увеличения мощностей». Я эту бумагу читал с наслаждением дегустатора: по построению она была моя школа, широко в основании, точно в формулировке, человек явно стоял в блинной очереди рядом с моими заявлениями и учился. Марк рассмотрел предложение в установленном им же порядке, письменно, и отклонил с резолюцией, которую я советую высечь где-нибудь при входе в Академию: «Расписание ведется по времени того светила, которое греет плиту».