Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 9

А в конце было то, ради чего я смотрю эти послания сразу, а не откладывая. Она сказала: «Работай, сынок», и после этих слов полсекунды смотрела в объектив молча. Кто не знает мою мать, увидит паузу перед выключением записи. Я знаю мою мать. Эти полсекунды, это все, что не проходит у нее по регламенту, весь незадокументированный груз, и провозит она его всегда одним и тем же рейсом, в конце, за подписью «Работай, сынок».

Ответ я записал в тот же вечер, одним дублем. Рассказал про доки и про ставку два восемьдесят пять, ставку она оценит, у нее разряд по оценке ставок. Рассказал про норму налета, восемнадцать часов в год, и предложил ей пересчитать это в ведра воды по новому тарифу, потому что смешное у нас в семье измеряется в ведрах. Про число на последней странице тетради не рассказал. Не потому, что тайна. Потому, что о грузе докладывают, когда он закреплен, а я его пока только принял.

Отправил, выключил, посидел. Напарница молчала тактично, как умеет молчать только она: с присутствием.

А в среду Империя выдала мне наряд, и с этого наряда официально началась осень, которую мне обещали еще у трапа.

Обнаружил я его штатно, в вечернем приказе: наряд по контрольно-пропускному пункту учебного городка, сутки, заступление в четверг. В четверг у меня был летный день, моя очередь на борт, законная, из графика, не подменная. Я перечитал приказ дважды и пошел в комендатуру выяснять, потому что в приказах не ошибаются только те, кто их не читает.

В комендатуре мне выдали основание. Основание было оформлено по регламенту подмены нарядов: кадет первый поменялся с кадетом вторым по семейным обстоятельствам, кадет второй с кадетом третьим по медицинским, а хвост цепочки, оставшийся без исполнителя, закрыли по резервному списку, в котором моя фамилия оказалась первой. Каждая подмена была подписана. Каждая подпись была настоящая. Семейные обстоятельства, я проверил позже, существовали. Медицинские тоже. Цепочка была собрана из подлинных звеньев, и только вся целиком она была фальшивой, потому что складывалась в одну-единственную фигуру: Форк стоит на КПП ровно в те часы, когда его борт идет по кругу с другим кадетом.

Я стоял и читал эту бумагу с чувством, которое обязан задокументировать честно, потому что хроника без честности, это рапорт. Чувств было два, и шли они одновременно, не мешая друг другу. Первое: злость, ровная, рабочая, знакомая. Второе: профессиональное уважение. Чисто сработано. Ни одного нарушения, ни одной подделки, ни одного места, куда можно вставить жалобу. Человек изучил регламент подмены нарядов до резервного списка включительно, выстроил цепочку из трех живых людей и настоящих обстоятельств и подписал мне сутки на КПП чужими руками, не коснувшись пера. Я сам работаю в этом жанре. Я могу оценить чужую школу.

В кубрике на новость отреагировали по специальностям. Марк молча открыл календарь и поставил палочку в левую колонку осадков. Дэйв отложил ложку и предложил решение в своей весовой категории:

— Могу поговорить.

— Не надо.

— Я вежливо.

— Не надо, Дэйв. Он это бумагой делает, бумагой и отвечать. Полезешь кулаками, мне второй наряд, тебе первый. Спасибо. Доедай.

Дэйв вздохнул с облегчением человека, который предложил, как положено, и получил отказ, как надеялся. Мери подняла глаза от подноса, посмотрела на меня две секунды и вынесла заключение:

— Перевес не в его пользу.

И вернулась к каше, не уточнив, какой именно перевес она взвесила. Я решил считать это добрым знаком: весам я доверяю больше, чем прогнозам.

Сутки на КПП я отстоял как положено, без замечаний. Пропускал, проверял, записывал. Шлагбаум на въезде скрипел на подъеме, скрип этот, судя по слою смазки на оси, то есть по ее отсутствию, был ровесником КПП, и к четвертому часу я его устранил, потому что стоять рядом с неисправностью двенадцать часов подряд, это пытка, не предусмотренная уставом, но предусмотренная моей биографией. Начальник караула, заступивший утром, поднял шлагбаум, не услышал привычного звука и замер с лицом человека, у которого из-под окна украли соседскую собаку: жить стало лучше, но что-то надо докладывать. Докладывать он не стал. Мудрый человек, дослужится. Между проверками у меня было много времени, и потратил я его на единственное производство, доступное часовому: на расчеты. Злость я записал в график на свободное время, свободного времени в графике не нашлось, так и живем. Считал я другое: цену хода. Мой пропавший вылет, семь десятых часа, минус. Его затраты: три подмены, каждую надо было найти, уговорить и провести бумагой, часов пять работы, если знать регламент, и часов двадцать, если учить его с нуля. Он знал регламент. Значит, пять. Пять часов его времени против семи десятых моего неба. Убыточный ход, если считать в часах. Но он считал не в часах, он считал в другом, и мне предстояло выяснить, в чем, потому что воевать с человеком, не зная его валюты, это стрелять по звуку.

В пятницу утром, сменившись, я пошел к доске заявок восстанавливать свое: подать на ближайшую подмену и вернуть очередь на борт. У доски было пусто. Свежий график висел посередине, отпечатанный и выверенный, и я нашел в нем свою строку быстро, потому что искать свое в чужих ведомостях я умею со скоростью, которой не горжусь, она просто есть.

Строка была. Фамилия была. Поперек фамилии лежала тонкая аккуратная черта, а в графе примечаний стояло: «по техническим причинам».

Я посмотрел на эту графу внимательно. Не на слова, слова были стандартные. На почерк. Почерк был писарский, выученный, с наклоном вправо и с той особой петлей на «х», которую я видел в документах комендатуры позавчера, пока разбирался с цепочкой подмен. Писарь второй роты. Тот самый, с которым Крас, по моим сведениям, ходит в наряды с первого курса.

Техническая причина стояла у доски и читала график. Техническая причина, это я о себе.

Осень, сказал он мне у трапа. Я тогда услышал угрозу и ошибся. Это была не угроза, это был график поставок. И поставки пошли: ровно по расписанию, с настоящими подписями, чужим почерком и без единой ошибки, к которой можно придраться.

Вечером я подвел осенний баланс, потому что баланс, это единственный способ посмотреть на плохую неделю так, чтобы она стала строкой. На последней странице тетради, под числом и под фразой про валюту, у меня к тому времени стоял столбик: штатные вылеты, три и одна десятая. Подменные, одна и четыре. Доковые, не существующие ни в одной описи, три десятых. Итого от шести и семи десятых, с которыми я записал число, я дошел до одиннадцати с половиной. Одиннадцать с половиной из ста сорока одного. Напарница, наблюдавшая за подсчетом, выдала справку без запроса:

— Восемь и две десятых процента цели. Для сравнения: осень заняла одиннадцать процентов учебного года. Ты отстаешь от собственного графика, курсант, и это лучшая новость месяца, потому что до сегодняшнего дня у тебя не было собственного графика, от которого можно отставать.

Я записал и это. У нас с ней так заведено: она формулирует, я подшиваю.

Я достал тетрадь, открыл последнюю страницу и посмотрел на число сто сорок один. Число смотрело на меня. Нам обоим было понятно, что путь к нему теперь пролегает через территорию, на которой работает второй специалист по заборам, и дырки в этом заборе он умеет не только находить.

Он умеет их заделывать. За мной.

Глава 4

Война по расписанию

Зима в Академии начинается не по календарю. Она начинается в тот день, когда учебная часть теряет твою бумагу.

В понедельник, отстояв свое на КПП и вычислив почерк с петлей на «х», я подал заявление о восстановлении очереди на вылеты. Форма стандартная, основания железные: наряд отбыт, график нарушен не по моей вине, прошу вернуть. Я положил его в правильную стопку, в правильное окно, в правильное время, и ушел со спокойствием человека, сделавшего все по регламенту.

В среду выяснилось, что заявление не поступало.