Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 7

— За карьеру я налетал сто сорок часов. Этого достаточно, чтобы преподавать предмет.

И ни секунды паузы, ни грамма смущения, ни попытки объясниться. Он повернулся, обвел аудиторию взглядом, нашел заднюю скамью и добавил, обращаясь лично, но без нажима:

— Записывайте, кадет. Вам с вашей родословной понадобится конспект. Прибор не спрашивает, кто ваш отец.

Звонок съел смешки. Поток потянулся к выходу, обсуждая майора вполголоса, кто с восторгом, кто с фырканьем, и я слышал, как отглаженный с задней скамьи сказал своим: «сто сорок, курам на смех, у моего деда столько за полгода». Может, и курам. Только я сидел и не вставал, потому что у меня в голове происходила арифметика, а когда у меня происходит арифметика, я не встаю, чтобы не расплескать.

Сто сорок часов за карьеру. Этого хватило, чтобы стоять у доски, беречь стекла приборов и не дрогнуть под вопросом с подкладкой. Мне по норме полагалось шестьдесят к выпуску. Разница между шестьюдесятью и ста сорока, это была не разница в цифрах. Это была разница между «отпущено» и «взято». Норму тебе отпускают. Все, что сверх нормы, добывается, а как добывается сверхнормативное, я знал лучше всего остального, этому меня учила Целина с того возраста, когда другие учат буквы.

Я открыл тетрадь на последней странице, там, где у меня живут цифры, не предназначенные для чужих глаз. И записал одно число. В тетради оно выглядело коротко: 141.

Обвел. Посмотрел. Обвел второй раз, чтобы число поняло: это не заметка на память. Это адрес.

Глава 3

Сто сорок один

Число я записал днем, а ночью пришел к нему на прием.

Нычка в ту ночь работала в штатном режиме: люк задраен, лампа притушена, напарница на связи, на верстаке остывает чай, заваренный по норме военного времени, то есть вполовину. Я открыл тетрадь на последней странице, положил ее перед собой и некоторое время смотрел на число сто сорок один, обведенное дважды, как смотрят на груз, который сам же принял, а теперь надо расписаться за доставку.

— Арифметика вслух, — сказал я. — Проверяй за мной.

— Всегда проверяю, — отозвалась напарница. — Вслух, это для тебя.

— Норма налета: восемнадцать часов в год. Летной практики до выпуска три года. Пятьдесят четыре часа нормы, шесть с прошлого года, семь десятых уже в книжке. Округленно: к выпуску по норме у меня будет шестьдесят с копейками.

— Подтверждаю. Шестьдесят и девять десятых, если не будешь болеть. Будешь, я видела твое отношение к лазарету.

— У теоретика, который не устает и бережет стекла приборов, сто сорок. И этого, по его словам, достаточно, чтобы преподавать предмет. Не летать. Преподавать.

— Подтверждаю. Продолжай, ты приближаешься к выводу, я слышу по дыханию.

Вывод у меня был готов еще с пятницы, с той секунды, когда мел щелкнул о доску. Я просто хотел произнести его в помещении, где произнесенное не подшивается к делу.

— Норму мне отпустят, — сказал я. — Норма, это чайная ложка, мы ее видели. Все, что сверх нормы, надо добывать. Вне очереди. Так же, как еду на Целине: не отнимая, не воруя, а находя дырки в заборе, которые построили вместе с забором и забыли про них. Дырки в заборе я с восьми лет нахожу, на сортировке за это кормили, просто ведомости на это не существует.

Напарница помолчала ровно столько, сколько у нее уходит на оформление.

— Цель: сто сорок один, — сказала она. — Зафиксировано. Раздел прогнозов сообщает, что при текущей норме ты достигнешь ее к сорока двум годам. Раздел прогнозов уволен.

— За что? Он честно посчитал.

— За слова «при текущей норме». Мы обе знаем, что текущая норма, это не про тебя. Прогноз, который игнорирует характер объекта, не прогноз, а гороскоп.

Я усмехнулся в темноту и потянулся закрыть тетрадь, но напарница еще не закончила. У нее было вложение, которого я не заказывал, и она внесла его тем ровным тоном, каким вносят поправку в устав:

— Дополнение к протоколу цели. Часы, это единственная валюта, которую в Империи не научились девальвировать. Кредит завтра может стоить полкредита, звание могут снять, запись в деле переписать, я видела, как это делается, дважды. Час налета, единожды прожитый, обратной проводке не подлежит. Копи в часах. Остальное, как получится.

Я записал это под числом. Не потому, что боялся забыть, а потому, что фразы такого калибра положено хранить в двух экземплярах: один в железе, один на бумаге. С той ночи у меня завелся двойной учет: летная книжка, документ Империи, и последняя страница тетради, документ мой. Книжка считала то, что мне отпущено. Страница считала все.

Теперь про то, как выглядит добыча неба вне очереди, потому что дальше вся осень состояла из нее.

Способ первый назывался «подмена» и был официальным до последней запятой. Механика простая: летный день расписан по кадетам, кадеты, как всякий личный состав, болеют, залетают в наряды и выбывают по семейным обстоятельствам, а борт, которому выписана полоса и инструктор, стоит и жжет расписание впустую. Пустой борт в графике, это дырка в заборе. Регламент практики, параграф о замещении, разрешал занять выбывшее место кадету, не выбравшему норму, по заявлению установленной формы. Заявление установленной формы, вы понимаете, было моим родным жанром.

Вопрос был только в скорости. Дырка в заборе живет минуты: от момента, когда лазарет чихнул, до момента, когда учебная часть вычеркнула вылет из графика. Успеть в это окно с заявлением, заполненным по форме, подписанным и поданным в правильную стопку, обычный человек не может. Обычный человек сперва узнает новость, потом ищет бланк, потом вспоминает, как пишется слово «замещение». Я решил задачу с другого конца: бланки у меня были заполнены заранее, стопкой, на все четыре борта и оба летных дня недели, без даты. Дата вписывается за четыре секунды. Заявка, заряженная с вечера, это не хитрость, это огнетушитель у выхода: когда загорится, поздно читать инструкцию к нему.

Первая добыча случилась во вторник второй летной недели. Кадет соседнего потока свалился с горловой дрянью, о чем я узнал по единственному достоверному каналу: по лицу его командира отделения за завтраком. Лицо было недовольное и пересчитывало график. Я доел кашу без спешки, спешка на виду вредит делу, вышел, и через одиннадцать минут мое заявление лежало в учебной части сверху стопки, а сам я стоял у шлюза развозки. Вниз, сорок минут, ноль сотых. К тому времени, как учебная часть довела замену до графика, я сидел в кабине борта номер два, того, который врет по топливу в минус, и инструктор, зевая, читал мою фамилию в ведомости с легким недоумением, как читают счет, который сходится, хотя не должен.

— Форк. Ты же летал в четверг.

— Летал, господин капитан. Норму не выбрал.

— Норму, — сказал инструктор и зевнул шире. По его лицу было видно, что за двадцать лет службы кадет, гоняющийся за нормой, попадался ему реже, чем отказ обоих движков разом. — Ну садись, раз пристегнут.

Я был пристегнут за две минуты до его прихода. Это тоже метод: с пристегнутым человеком спорить лень.

Семь десятых часа упали в книжку, и я отметил про себя, что добытое небо на вкус отличается от отпущенного, как хлеб из своей муки от пайкового. Химический состав тот же. Вкус другой.

К третьей неделе меня начали копировать, и я считаю это законом природы, а не огорчением. По потоку разошлось, что Форк берет чужие вылеты по какой-то бумажной магии, магию быстро разобрали на составляющие, и у окна учебной части стала складываться утренняя очередь охотников за подменами, с бланками, заряженными по моему образцу. Гонка за подменами сделалась спортом, со своими правилами, стартами и фальстартами: кто-то попытался подать заявку на кадета, который еще не заболел, но выглядел перспективно, и был снят с забега учебной частью за игру на опережение. Я в этой очереди сохранял преимущество ветерана: я знал не только форму бланка, но и то, в котором часу дежурный писарь разбирает стопку и что он делает с заявлением, поданным на четыре минуты раньше открытия. Ничего не делает. Кладет вниз. Порядок бьет скорость, как мне уже приходилось докладывать.