Читать книгу 📗 Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания

Гульназ ругалась, просила убавить звук, поменять пластинку. Чтобы совсем её взбесить, Ася уменьшала скорость, и тогда из мембраны тянулся покорёженный руслановский голос: «Ва-ле-н-ки-д-а-ва-ленк-и-и-уи-уи…»

– Хватит! – орала Гульназ, шлёпала крышкой патефона.

Тогда Ася, как ослица, топала по квартире в отцовских валенках с калошами.

Впрочем, Гульназ быстро оказалась мудрее: научилась понимать, поменяла тактику, не настаивала. По опыту знала, что заводки пружины хватало на один круг, на одну песню. В этом изматывающем верчении Ася могла провести всего полчаса-час, потом, правда, неделю дулась, не разговаривала.

Однажды Гульназ вызвала Асю в тесную кухню, успокоила горячими пирожками, напоила чаем и пообещала сводить в театр. «Но когда это будет? Не доживу, наверное», – грустно сокрушалась Ася, а Гульназ хохотала. Ася тогда так и не поняла, что смешного она сказала. Соседка баба Нюра всё время так говорила, и никто не смеялся, наоборот, все охали, ахали, успокаивали.

Нет, ну на самом деле, где театр, а где они?

Все театры – в Москве, а они жили за Уралом, у чёрта на куличках.

Это очень далеко.

Ася придумала игру, называется «Смотреть спектакль». Она выходила на площадку подъезда – после переезда жили они на третьем этаже пятиэтажки. На площадке четыре квартиры: девятая (двухкомнатная), десятая (трёхкомнатная), одиннадцатая (однокомнатная), двенадцатая (трёхкомнатная). Их была десятая.

Ася садилась на ступеньку лестницы, которая спускалась с четвёртого этажа на третий, упиралась локтями в колени, клала подбородок на ладони и смотрела спектакль, который будто бы шёл на площадке третьего этажа. Сидела часами: «играла музыка, скрипел пол, актриса роняла белые платочки, актёр поднимал. Кутерьма, карусель… Вон та, молоденькая, фальшивит, а вот та рано вступила… Не отрепетировали. Вот куда ты торопишься? А где слуга? Нет, ну сегодня совсем зоопарк…»

Круто, правда? Иногда Ася не выдерживала, выскакивала, показывала. Она ведь точно знала, как играть. Мама ругалась, Гульназ смеялась, соседи шушукались и пальцем крутили у виска.

Ася продолжала сидеть и смотреть и ничего не могла с собой поделать. Вот так, по-детски тупо обожала театр. Безумно боготворила этого древнего динозавра. Про древнего динозавра слышала по радио.

Однажды по радио слушала актёра, который читал «Онегина». Даже и не знала, что у Пушкина есть «Онегин». Честно говоря, не особо поняла, про что там, но когда стали говорить про бал, то в ушах зазвучала музыка и зашуршали платья…

– А сейча-ас…к доске пойдёт… к доске пойдёт…пойдёт к доске… – тянула Ираида Владимировна. – Мурзина!

«…Платье на Асе должно быть розового цвета…»

– Мурзина!

Ася подскочила.

– К доске!

«…Как же я в таком платье протиснусь между партами?»

– Мурзина, я жду!

– А почему я?

– Я, что ли? – Ираида Владимировна смотрела поверх очков.

Вот зачем она так делала? Для солидности? Её вроде и так все уважали. В Асиной школе не хватало учителей, и поэтому Ираида Владимировна преподавала сразу три предмета: математику, физику, географию. Иногда замещала физрука. Порой, когда видели Ираиду Владимировну, не сразу понимали, какой доставать учебник.

Ася медленно брела по проходу в надежде узнать, о чём говорить.

– Что сейчас? – цедила сквозь зубы.

– Физика, – тихо подсказал Марушкин.

– Математика, – Сюзанна Пантелеймонова.

– География, – Супонин.

Ну, Супонину вообще нельзя верить.

Ася мялась у доски:

– Ираида Владим-на, а какой урок-то?

– Третий, – пошутила.

– Ну?.. Э-э-э…

– На выбор, – позволила Ираида Владимировна. – Что учила?

Всё-таки клевая она училка. Ася выбрала географию.

– Земля, как и другие планеты, имеет форму шара, чуть-чуть приплюснутого с полюсов.

Супонин хихикнул:

– Как оладушек?

Главное – не обращать внимания на этого лохматого Супонина – у него всё сводится к еде. Глобус – яблоко, земля – оладушек, в спиртовке – спирт. Однажды на химии не удержался и хлебнул, глаза вылупил, язык вывалил. И хрипит. Откуда-то из груди стали пузыриться слюни. Все жутко испугались – думали, помрёт. Так он выжил, потом сорвал два урока – ходил на руках, прыгал с парты на парту. Вызвали мать к директору, но пришёл отец, позавидовал сообразительности сына.

Спиртовки тогда поменяли на безопасные. Но для большего страха химичка лаком для ногтей нарисовала на каждой бутылке красный череп с костями крест-накрест. Директриса взвыла от ужаса, потребовала убрать. Химичка долго сопротивлялась, в итоге – стёрла кости, оставила череп.

– Мурзина…

– Человек, находясь на поверхности Земли, видит немного, на расстояние всего в несколько километров…

– Ну у тебя и зрение!

– Пантелеймонова… – Ираида Владимировна торцом карандаша постучала по столу.

Как-то незаметно Ася начала не только рассказывать, но и показывать, какая Земля круглая, горы высокие, а горизонты далёкие.

Ираида Владимировна поставила пятёрку и в сотый раз посоветовала записаться в театральный кружок.

– У нас нет театрального кружка, – в сотый раз отказалась Ася и пошла на место в «бальном платье».

– Всё в твоих руках.

– В моих руках только кружок балета в ДК.

Ася сидела за партой, за которой сидела уже пятый год, и на неё смотрели Марья Семёновна, доска с разводами мела, портрет Пушкина, затылки Супонина и Марушкина, круглый светильник, трещина на потолке.

«Они смотрели на меня, и всё было в моих руках». Ася, наверное, хотела этих слов напутствия, пожелания удачи, пинка, в конце концов.

Ираида Владимировна, перелистав страницы в журнале, остановилась на одной.

– Вот. Мурзина, у тебя по географии три пятёрки, а по биологии ни одной оценки. Давай-ка к доске.

«Бальное платье» превратилось в школьную форму. Ася кисло вернулась. Почему-то она знала, что сейчас получит два или, если Марья Семеновна сжалится, три… Пестики, тычинки её мало волновали. Она в них путалась, не понимала, для чего они нужны…

Июль, 2008

Из лаза в двери сарая выбралась облезлая собака. Стыдливо посмотрела на гостей. Когда-то она яростно облаивала любого, даже таракан не мог проникнуть в дом. Но постепенно состарилась. Нижние веки опали, обнажили несчастные красные глаза, задние лапы волоком тащились за телом. Гульназ потрепала собаку по затылку, стряхнула с рук ошметки шерсти. На вид оба древние старики. Сколько Гульназ сейчас? Младше Сашки на три года. А Сашке сколько? Чуть больше шестидесяти. Значит, Гульназ около шестидесяти. Ася вспомнила, что когда-то для неё Гульназ была любимым героем…

Зима, 1975

Однажды в школе объявили конкурс «Мой любимый герой».

Ася долго думала, кто это может быть. Не придумала. Тогда спросила у Гульназ, кто её любимый герой. Им оказался всадник из песни, название которой она не помнила.

– Голова обвязана, кровь на рукаве… – пропела душевно Гульназ.

«А что?» – подумала Ася. Ей нравится. Она представила зелёное поле, по нему скачет лошадь. В седле с трудом держится раненый. Вот-вот на землю упадёт. Ася нарисовала всадника с белой повязкой на голове. Лошадке тоже пририсовала повязки – на голове и ноге.

Всадника рисовала с себя. Встала перед зеркалом и два часа пыталась найти самую трагическую форму. Вот «он» склонился, сполз с лошади, упал. Ася сползла следом с дивана. Лежала на ковре, подогнув ноги, громко стонала, корчилась от боли.

– Что с тобой? – выглянула из комнаты Гульназ с годовалой Юлькой на руках.

– Я умираю, – прохрипела Ася и даже пару раз дёрнулась. Ей казалось, что именно так должен умирать всадник.

– Эй, эй, – засуетилась Гульназ, стала оглядываться.

Ася приоткрыла глаза, громко всхлипнула. Растерянность Гульназ порадовала. Значит, Ася хорошая актриса.

Гульназ опустилась на колени, схватила за плечи.

– Аська!