Читать книгу 📗 Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания

Дядя Гена тихо рычал перегретым мотором.

– Хорошо, – по-звериному, углом рта выдавил он. – А где остальные две?

– Я откуда знаю, – отмахнулась от него Гульназ и вдруг спохватилась, изумилась: – А было ещё две? Как же я их проворонила!

– А где ты нашла эту бутылку? – спросила Ася.

– Так в вашем сарае и нашла. Уголёк ковыряла, вот и наковыряла схрон. В уголочек так аккуратненько был забит. Я думала, Сашка спрятал, так, значит, обязательно вернётся. Как же не вернуться? За мной бы, конечно, не вернулся, а вот за золотишком, само собой, припёрся бы. Я всё Сашку ждала, а тут вы. Узнали бутылку. Оно и понятно. У меня ведь тоже в каждой бутылке память припрятана. Вот эту я выпила, когда Сашка впервые не пришёл ночевать домой. Ой как я орала! Как недорезанная свинья! А он стоит, бедный, руки-ноги трясутся, слова сказать не может. Я ору: «Ты, сволочь! Нагулялся?» А он спрашивает: «Ты Светку Вострякову знаешь?» Кто ж её не знал? Губахинская краса. «Ну, знаю, – отвечаю. – Так, значит, ты с ней кувыркался?» А он: «Под поезд она, – говорит, – бросилась. На три части порвало. Мы её тащим, а у неё ни кровинки, всё в снег ушло. Кожа белоснежная, а на ягодице родинка…» Кулак сжал, размер родинки показывает. Меня тут, конечно, на вой прорвало. Светка Вострякова? Красавица. И вот на тебе. Под поезд. Сашка плачет, жалуется, что милиционер заставил грузить её в фургон. Ещё успокаивал: машина, мол, продуктовая, предназначена для перевозки мяса. – Гульназ тяжело поднялась, задумалась. – Плохие воспоминания, раз пришла в мыслях, надо бы помянуть Светку. Ась, сбегай к Ренату, купи бутылочку. Пообедаем и заодно поужинаем. Хлеб не бери, у меня хлеб есть, Ренат привёз. Подкармливает меня, как скотину. Паршивец он, конечно, хлеб даром привозит, а вот выпить ни-ни… А я же не пью, я бутылки коликцио… колц… бл… собираю. Вот же целая галерея. Про каждую могу рассказать байку. – И уже отрывисто дяде Гене: – Вот чего стоишь? Шныряй за выпивкой. И не смотри на меня так. Не принесёшь, больше слова не скажу, из дома выгоню. Дом мой, всё тут моё!

В случае Гульназ, вероятно, уже поздно говорить правильные слова о вреде алкоголя. Можно только наблюдать, сожалеть. И то эта жалость нужна только тебе самому, а ей она ни к чему, её уже не заботит будущее. Это, наверное, мука ужасная – сидеть и ждать своего конца. Да что говорить, её не заботит и конец, ведь она уже там – разнесчастной мусульманкой похоронена под крестом. У неё уже обратный отчёт – время от дня её «смерти».

– А как получилось, что тебя якобы похоронили? – спросила Ася, когда дядя Гена скрылся в дверях.

– А-а… – И снова это волшебный танец рук. – Тупая история. Пили, гуляли. Я в подпол спустилась за огурцами, а тут из печи полыхнуло. Я эту тётку, что сгорела, даже и не знала. Откуда она взялась в моей кровати, в моём халате? Да, по сути, я многих тогда не знала. Кто попало приходили, пили, уходили. Пили до одури, усиленно пытались пропить золотишко. Все знали, что я ставлю магарыч. Вот и шли всей страной, пытались осилить. А это, должна я тебе сказать, сложно. Никакого здоровья не хватит. Пьёшь, пьёшь, а оно не заканчивается. Прям цистернами завозили. Так эта тётка, ну которая вместо меня… прямо башкой к печке лежала. Вот так с головы и обгорела. Милиция приехала: кто такая? Чей дом? Любки… паспорт на Гульназ Мурзину. А… разбираться не стали, выписали документ. Вот «меня» на кладбище и о-па… А я в подвале. Сама, одуревшая от дыма, вроде как сплю и вроде как всё слышу. Как меня выносят, как хоронят. Ну, думаю, всё, Любка, и тебя белочка посетила. А вообще, Аська, я должна тебе признаться: путаная это какая-то история. С фига загорелось? Я не помню, чтобы топила. Первый раз загорелось чуть после того, как я золотишко-то нашла. А тот уже был второй. И вот у меня подозрение, что подпалили мою хату-то. Специально. Ладно, брошенок полно, переселилась в этот домик.

Неожиданно из угла выскочила мышь.

– Чёрт! – испугалась Ася. – Бегают тут всякие.

– Не бойся. Она не кусается, – отозвалась из кресла Гульназ, не спеша поднялась, тяжело перебирая ногами, подошла к столу.

Запел нож, раздался запах свежей капусты, полушариями полетели листья. Достаточно легкомысленно мышь приблизилась, потянулась за одним, зацепила коготком, второй подтолкнула Гульназ.

– Там в шкафу чашки, принеси.

Под ногами Аси заскрипели неровные доски пола, в шкафу, словно отзываясь, зазвенела посуда. Сквозь окно было видно, что у забора дядя Гена разговаривал с Ренатом.

– Слушай, а ты помнишь тот случай с варежками? – раздалось с кухни.

– С варежками? – не сразу поняла Ася. – С какими варежками?

– Ну помнишь, я тебе связала, с такими красивыми снегирями.

Ася стало стыдно, она не помнила.

– Ну как же! – расстроилась Гульназ. – Я связала тебе шапку, шарф, варежки. Красные такие, а снегири синие.

Странно, конечно, что память так избирательна. Почему она помнит варежки, а Ася – нет?

Зима, 1975

Правда, однажды был случай, что Ася варежки забыла дома, на улице был лютый мороз, ниже сорока. До школы добежала, попеременно грея руки в кармане. Когда совсем становилось нестерпимо, прижимала портфель к груди, прятала руки в рукава пальто, как в муфту Добежала до школы и забыла. Вспомнила только, когда пошла домой. Учительница Ираида Владимировна попросила забрать тетради. Они жили в одном подъезде, и Ася довольно часто ей помогала, особенно когда начинались четвертные контрольные. В этот день можно было отказаться, но у неё даже не возникло такой мысли, привычно схватила авоську, потащила тридцать восемь тетрадей домой. На учительском столе оставалось ещё четыре пачки. «Как она потащит?» – жалела Ася Ираиду Вадимировну.

К утреннему морозу добавился ветер. Начиналась пурга. Хотелось максимально сократить дорогу. Если бежать напрямик через поле, то до дома минут пятнадцать. Ася стояла на краю пустоши и пыталась угадать начало тропы. Ветер, вздымая лёгкий промороженный снег, носил его по воздуху густой холодной пылью, и очевидно радовался, попадая Асе в лицо, заставляя задохнуться. Ася бросила портфель в снег, на него авоську с тетрадями и сунула посиневшие от холода пальцы в карман пальто. Ветер трепал выбившуюся из-под шапки прядь волос, которая очень быстро превратилась в сосульку, но, чтобы её убрать, надо было вытащить ещё не согревшиеся руки, а они совсем ничего не чувствовали. Ветер усиливался, через несколько секунд портфель с тетрадями стало засыпать снегом. Как же холодно! Ася попыталась подышать на руки, растереть. Так оказалось ещё больнее.

Примерно на том месте, где должна быть тропа, Ася ступила в снег, провалилась по колено.

Придётся идти в обход: по автомобильной дороге, мимо магазина «Восход», вниз – к больнице, оттуда возвращаться наверх. Этот путь в три раза длиннее и дольше.

Рискнула ещё раз. Отошла метра на два в сторону. Попала на твёрдый наст тропы. Главное – добраться до поломанной берёзы. Через несколько метров снег стал рыхлым и глубоким. Поняла, что сбилась. При следующем шаге оступилась, опрокинулась в снег на спину. Портфель с авоськой полетели в разные стороны, валенок остался в снегу. Запрыгала на одной ноге, стала шарить в снегу. Пальцы уже побелели и онемели, не чувствуя холода. На ощупь снег казался сахарным песком. Достала валенок, вытряхнула снег, сунула ногу. В остывшем валенке неуютно. Очень скоро нога начала мёрзнуть. Подтянув к себе портфель, авоську с тетрадями, зажала руки меж коленей, обиженно заплакала. Одна за другой струились слезинки, она языком ловила их тепло, и от этого становилось спокойнее. Старалась, чтобы слёзы не попадали на тетрадь, а то останутся пятна – хотя всё равно они появятся от растаявшего снега.

Вернулась на дорогу, нацелилась на магазин «Восход», планировала, что сначала отсидится там, потом перебежками будет греться в ближайших подъездах.

– Ты чего плачешь? – спросила женщина в магазине и присела рядом с Асей на выступе у окна.