Читать книгу 📗 Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания

– Вчера играла с феей, и вот результат, – показала на потолок, обняла Асю за плечи.

Сработала дурацкая привычка всё прощать за обнимашки. Юлька тоже научилась этим пользоваться. Сначала машинкой по башке треснет, а потом обниматься лезет. Ася прощала. Наверное, это неправильно. Но Ася не могла по-другому, от неожиданной ласки мгновенно расплывалась в широкой улыбке.

– Кто такая фея?

– Куколка, – ответила Гульназ Саше.

– Ты что, играешь в куклы? – уставился он на сестру.

– Я Юльке рассказывала сказку про Дюймовочку.

– И?..

– И она улетела, – сказала Ася.

– Кто улетел? – стал терять терпение Саша.

– Куколка-фея.

– Помнишь, ты привёз Юльке из Москвы куколку, – почему-то издалека начала объяснять Гульназ Саше.

– Не помню.

– Ты рассказывал, что купил её на Казанском вокзале. Она ещё жужжит и летает.

– Не помню.

– Неважно, – отмахнулась Гульназ. – Вчера Ася решила рассказать Юльке сказку. А так как она просто рассказывать не умеет…

– Умею, – перебила Гульназ Ася.

Гульназ вновь обняла Асю.

– Она эту сказку решила показать: сыграть спектакль. Дюймовочкой стала фея, которая умеет летать. Фея полетела и крылом застряла в потолке. Ася полезла её спасать и – вуаля: картина маслом.

– А чего только половина, могли бы всё грохнуть?

Гульназ надула губы:

– Когда вчера всё рухнуло, я жутко испугалась. Думала… землетрясение. Чего ты смеёшься? – накинулась на мужа.

– Представил вас в побелке. Три бледные бабы.

– Три Снежные королевы. Тесто испортили, Юльку пришлось мыть. Я, между прочим, больше часа ползала, всё убирала, так что тебе осталось немного. Совсем чуть-чуть.

Ася вообще не понимала, зачем Гульназ всё рассказывала Саше. Никакой интриги. Она, к примеру, специально придумывала тайны и гордо их хранила. Иногда горько плакала, а он кружил рядом и выспрашивал, что случилось – а случилось его невнимание. Но она молчала, слёзы текли по щекам на воротник школьной формы. Сашка бежал к родителям, теперь вокруг неё кружили втроём, мать отрывала ручки от зарёванного лица дочери, заглядывала в глаза: «Что болит? Что случилось? В школе обидели?» Когда вопросы иссякали, Ася убивала ответом наповал: «Я б-б-оюсь умирать!»

Они всегда дружили, пока Саша не женился, – детская привязанность сразу пропала. Теперь странно было представить, что когда-то они играли в машинки, клеили самолёт, запускали его с шифоньера. Самолёт кружил по комнате, застревал между подушек. Так и торчал хвостом вверх, пока Ася сидела на шифоньере и душевно пела о бедном зэке, которого незаконно обвинили, жена бросила, дети не помнили. Ужасно фальшивила. Саша смеялся и за булочки продавал родителям билеты на моноспектакль.

Саша в газетной шапке катал валик по потолку, а Ася добавляла краски, меняла кисти.

– Можно я пойду? – хныкала она время от времени.

– Куда? – тормозил её Саша, утирался тряпкой, от чего на лице оставались белые полосы.

– Ты замарался, – радовалась Ася.

– Неважно, – отвечал Саша устало.

– Я есть хочу.

– Ешь!

– Я пить хочу.

– Пей!

– Я хочу на улицу.

– Я тоже весь сдох, – Саша кинул валик в таз, брызнула краска. – Зараза. Осталось чуть-чуть.

Ася мешала сахар в холодном чае и продолжала гундеть:

– Ты полдня говоришь «чуть-чуть». Жарко!

– И мне жарко. А весь мокрый и солёный.

Ася махнула в брата ложкой сахара.

– Теперь ты сладкий, – рассмеялась она.

В ответ Саша тряхнул валиком, и Ася покрылась мелкими белыми бусинками.

– А ты божья коровка. Сделай мне чаю.

Саша с чаем вышел на балкон. По всему парапету кудрявилась петунья. Мама обожала петунью и на зависть соседям делала из балкона райский уголок. Саша мамину страсть не разделял, но с удовольствием проводил здесь вечера.

Он облокотился о перила, ткнулся носом в фиолетовый цветок со сладковатым запахом. Из цветка появилась пчела, жужжа, повисла над цветами. Тут же появилась вторая, словно договорились заранее. От греха подальше Саша перешёл на другую сторону балкона, отпил чая. Пчёлы послушно последовали за ним. Он никогда не боялся насекомых, но, когда их стало пять, недовольно буркнул: «Отвяньте!» Пчёлы его или не услышали, или не поняли, но их число увеличилось до семи. Он нехотя вернулся в спальню, сел в кресло и тотчас заорал, потому что одна пчела атаковала правый глаз. Рванул по коридору, но жужжалки преследовали везде: в комнате, на кухне, в туалете.

– Ты чего? – удивилась Гульназ суматохе.

– Пчёлы! – орал Саша и махал руками.

– Беги под душ.

С одной стороны шторок шумела вода, а с другой шумели пчёлы.

Правый глаз отёк, как облако, и две недели рыдал и никак не мог выплакаться. Когда Сашу спрашивали, что случилось, Гульназ хитро отвечала, что это от сладкой жизни…

Июль, 2008

«Если я справилась с горой немытой посуды, то и с аистом справлюсь», – думала Ася. Зашла в сарай, краску искать не пришлось, банка стояла на виду, а сверху – новая кисточка. Как будто специально приготовили для неё. Деревянная лестница нашлась за сараем. Попыталась поднять. Чёрт! Тяжеленная! Потащила волоком. Из бани раздался взрывной хохот. «Это они надо мной, – решила Ася, остановилась, встряхнула руками, выгнула спину. – Бывают девушки красивые, бывают девушки умные, а бывает Ася, которая тупо таскает лестницу, чтобы покрасить хвост аисту. Но ничего, справлюсь». Глянула в небо, где под настроение серел облупившийся хвост птицы. Странно всё-таки: оба аиста целиком ухожены, только у одного хвост не прибран. Чего не хватило: краски или сил доделать?

Казалось, лестница вот-вот ударит или похоронит под своей тяжестью. Ася тянула, переворачивала, поднимала её. Получалось, но неустойчиво, одна ножка, изъеденная сыростью и временем, стала короче другой. Под коротышку подставила кирпич. Получилось ещё хуже. Только Ася наступала на перекладину, лестница кренилась то в одну, то в другую сторону, словно играла, пугала, предавала. Непонятно почему, но Ася вновь и вновь искала устойчивое положение. Наверное, сказывалась привычка всё доводить до конца, или она невольно ощущала, что аисты ожидают её, приглашают полюбоваться видами с высоты.

Забралась на верхотуру и почувствовала себя всесильной. Красота, гармония, лёгкость не только восхищала, но и успокаивала. Теперь, чтобы дотянуться до гнезда, надо было наступить на крышу. Как? В одной руке краска, вторая крепко сжимает перекладину. Пока примерялась, в голове поплыли картинки из плохих новостей: костыли, больничные палаты, покойники, волчьи оскалы. Стояла столь неудобно, что, когда услышала в доме взрыв разбитого стекла, не удержалась и покатилась вбок. Лестница, как часовая стрелка, скакнула на пятнадцать минут вперёд и уронила Асю в крапиву. Ася не просто так падала, она пыталась зацепиться за крышу, стены. Насобирала заноз выше крыши. Ладони напоминали тетрадь первоклассника по чистописанию – одни косые палочки.

После грохота водворилась тишина, она была поразительной и неестественной. Неожиданно запела труба. Её первые звуки были тихими и робкими. Потом необыкновенное, вибрирующее звучание овладело всеми: замолкли птицы, притих ветер, перестали звенеть звёзды. Труба тосковала, и что-то новое и непредсказуемое было скрыто в этой музыке, словно труба переосмысливала знаменитое выражение Генриха Нейгауза: «На трубе – трубят, на флейте – свистят, на скрипке – скрипят, а на рояле – играют»… Сейчас труба делилась с миром сокровенным.

Иногда к первой трубе присоединилась вторая, словно вступала в диалог. Фразы первой трубы звучали одна за другой, вторая была проще, словно только поддерживала, одобряла мысль одной длинной нотой. Третья труба лишь вздыхала. Это походило на первый вздох новорождённого или последний выдох усопшего.

Ася потянула лестницу вверх. Снова взобралась.

Первой трубой оказался Ренат, второй – его мать. Они сидели на крыльце дома: он на нижней ступени, она выше – и музицировали на пару. Третьей трубы не было видно, но было слышно, как она вздыхала, вдыхала, выдыхала. Наверное, кто-то из соседей, догадалась Ася, и сама себе не поверила. Кажется, третьим был сам дух города-призрака. Он играл летний вальс, или плач души по ушедшему детству, или песнь любви, что ещё не спета. Ася, как пленник, без раздумья брела за ним в дальние дали.