Читать книгу 📗 Изгнанники Небесного Пояса - Виндж Джоан

Он сидел в кабинете, просматривая нескончаемые логистические графики, когда пришло секретное донесение. Звездолет таранного прямоточного типа, происхождение неизвестно, пересек курс флотского патруля… уничтожил один из кораблей, прежде чем скрыться. Он долго изучал донесение, чувствуя позади тепло метановой печки, а впереди леденящий холод будущего Небес. В какой‑то миг он заметил, что уже собрали совещание и ждут его присутствия.

Он покинул комнату и двинулся по бесконечным сырым, слегка задымленным коридорам, удаляясь от крыла коммерческого флота. Правительственный комплекс занимал большую часть системы туннелей и воздушных вакуолей, пчелиными сотами издырявившей нутро астероида Гармония. Раньше, до Гражданской войны, до учреждения Великой Гармонии, этот астероид носил имя Перт. Даже в тяжелой коричневой форменной куртке он начал чувствовать холодок; сунув руку в карман, он оттолкнулся от стены другой. По меркам Пояса он был невысок, едва метр девяносто, и кряжист. В его движениях ощущалась некая неотвратимость. В свое время он переносил холод лучше многих, но то было в пору службы на флоте: большую часть взрослой жизни он провел в космосе, где адекватный обогрев считался наименьшей из проблем. Последние шестьдесят мегасекунд, после повышения в ранге, он занимал административный пост. За это время он узнал, что единственная привилегия администратора — работать вдвое больше подчиненных.

Он пересекал просторные открытые залы, где сновали правительственные служащие, проходил по коридорам, ничем не отличавшимся от лежащих позади, и вступал в новые залы; как обычно, не покидало ощущение, что он бродит кругами. Движимый привычками прошлого в размышлениях о будущем, он бессознательно избрал маршрут через вычислительный центр. Прошлое и настоящее удивили его, когда он обратил наконец внимание на то, что вокруг: тесные ряды юных лиц, занятых напряженными расчетами, то и дело вскидывалась пара голов, завидев его приближение.

Он взглянул в дальний угол палаты, почти ожидая увидеть там собственное лицо над стопкой листов с уравнениями. Двенадцать с небольшим сотен мегасекунд назад он сам работал в этом зале, начиная карьеру еще мальчишкой на должности компьютера четвертого класса. Компьютеры были не автоматами, а, как в старину, людьми: сложное оборудование, избавлявшее дисканцев от бесконечных вычислений, почти полностью погибло в Гражданскую. После войны Великая Гармония на нелегком опыте познала, что без точных данных о вечно меняющихся позициях крупных планетоидов ей не выжить. Как и много раз до того, приняли решение компенсировать отсутствие эффективных инструментов изобилием неэффективных: вернулись к ручным расчетам.

Талантливому ребенку простые вычисления давались без труда. Талантливых детей отбирали для этой работы, перекладывая тяжелый физический труд на более сильные спины. Рауль вспомнил, как сидел на скамье, зажатый между девчонкой и другим мальчуганом — они искали тепла друг у дружки, — как у него текло из носа и трескались от холода губы, как он завистливо глядел в спину своему сводному брату Дьему, на сто пятьдесят мегасекунд старше, уже компьютеру второго класса. Чем выше твой ранг компьютера, тем ближе к печке в центре зала сидишь…

Когда Дьема повысили до первого класса, Рауль уже догнал его и был вознагражден не только теплом печки, но и доступом к одному из немногочисленных уцелевших арифмометров.

Их общий дед доказал гипотезу Римана; он считался самым известным из местных математиков [2] и, вероятно, вообще из всех людей Небесного Пояса, но Гражданская война превратила его в обычного беженца. Когда разгорелся конфликт, он был в отпуске на кольцах Диска, и его задержали как потенциального шпиона. Однако если в его лояльности и сомневались, то математический гений не оспаривали; ныне, двумя поколениями позже, отголоски этого гения привели его внуков к успеху на службе новой власти.

Лишь подчинением заслужим править… Рауль покинул вычислительный зал, оставив позади свою раннюю юность, и вместе с холодом закрались в его сознание неизменно безэмоциональные проповеди из неумолимых настенных динамиков. Он размышлял, как скоро весть о прибытии звездолета чужаков будет озвучена по общественной сети — и какую форму примет она в промежутках между Мыслями из Сердца и поучениями о декадентах–демархистах. Он не противился перманентному вмешательству в свою жизнь. К такому он привык. Это было не более странно, чем постоянный холод. Он понимал, какой цели служит оно: отвлекает людей от холода и бесконечной тягостной работы, цементирует общественное единство и помогает эффективнее отдавать себя группе.

Но что до пропаганды… Если даже он не испытывал к ней отвращения, то и всерьез больше не воспринимал. Он давно постиг, что разницы между пропагандой Гармонии и завлекательными дисгармоничными рекламными экранами Демархии нет никакой. Демархия продолжала существовать в тепле и комфорте, была обязана этим перегонным заводам Великой Гармонии, однако с людьми Великой Гармонии делиться нужным не считала. Отказывала в атомных батареях, на которых зиждилась экономика самой Демархии — ее энергетика, тепло, свет, торговля и производство на немногочисленных работоспособных заводах. В Великой Гармонии ни один завод, за исключением перегонных, не был загружен сильнее одного процента прежней производительности, а фактически единственным источником тепла и света служил расточительный процесс сжигания метана: да, летучих веществ у Кольцевиков было в избытке, но и только‑то.

Рауль отбросил эти мысли, как отбрасывал болезненно правдивые соображения о том, что его люди, а впрочем, и все люди Небесного Пояса, обречены. Жалость бесполезна. Ненависть контрпродуктивна. Рауль принимал правду без утайки и примирялся с нею. Он четко видел лежавший перед ним путь, видел, как тот становится все более крутым и сложным, а затем — непроходимым. Однако он двигался вперед, шаг за шагом, черпая силы в осознании, что делает все доступное человеку.

Было время, когда он впитывал каждое слово пропагандистских трансляций и верил им. Тогда он ненавидел Демархию со слепой юношеской страстью; тогда он был юн, компетентен и не слишком ценен, так что его послали туда как диверсанта. Он провалил задание. Но, к неописуемому его стыду, извращенная медийная охлократия Демархии трансформировала образ юноши до неузнаваемости, сделала его героем, люди приняли близко к сердцу его пылкое последнее слово с обличением агрессивной демархистской политики… и Демархия отправила его домой, униженным послом доброй воли на переговорах о строительстве перегонного завода, который должен был обогатить равно Демархию и Великую Гармонию.

Отношения между Гармонией и демархистами с той поры больше не улучшались, и единственный акт сотрудничества стал возможен лишь потому, что в нем нуждались обе стороны. Независимые демархистские корпорации продолжали нарушать границы дисканского пространства, и лишь общая экономическая слабость мешала им полностью захватить жизненно важные для Гармонии ресурсы. Великая Гармония продолжала шельмовать Демархию, виня демархистов в обоюдном убогом существовании.

Однако в Демархии он понял, что различия между добром и злом сложнее, чем простая черно–белая маркировка, и навеки утратил веру в то, что на любой вопрос имеется простой ответ. Он пришел к выводу, что Демархия не безусловное воплощение зла, что полной ответственности за жалкое положение Великой Гармонии та не несет. Он проникся осознанием более масштабной, совершенно аморальной и абсолютно неизбежной, общей судьбы Великой Гармонии и Демархии на дороге в один конец.

И когда он увидел, что возврата нет, а сойти с дороги невозможно, то перевелся из сил самообороны в коммерческий флот, дабы служить государству там, где, по его мнению, он мог еще функционировать с наибольшей эффективностью, по возможности облегчая нисхождение Гармонии по этой дороге.