Читать книгу 📗 Порядок вековой - Краули Джон

Я тоже выбросил из головы эту просьбу — и так преуспел в том, что когда палящим безветренным днём туземный мальчуган разбудил меня, я потерялся в догадках, зачем.

— Ты вообще кто такой? Ты что в моём бунгало делаешь?

Он только смотрел на меня сверху вниз, словно тоже не представлял себе, с какой стати я перед ним нахожусь. Я перешёл на его родной язык, но тоже не добился ничего обнадёживающего. Наконец он отступил к двери, явно приглашая следовать за ним. Я так и поступил, с неприятным ощущением припоминая забытую обязанность. Он остановился снаружи, у моего «лендровера», всем видом показывая, что готов залезать в салон.

— Хорошо, — сказал я, — ну хорошо. — Я забрался на водительское сиденье. — Показывай дорогу.

От города ехать было около часа: низенькое бунгало, обшарпанное и старое, охряная дымка жаркого дня, небольшая табачная плантация, несколько пыльных голов скота. Я вылез из «лендровера», и он не поздоровался со мной, но остался стоять в тени на крыльце, совершенно неподвижно, как если б уже давно ждал там. Я приблизился к дому, и он отступил. Я вошёл, и он оказался спиной к москитной сетке, так что солнце подсвечивало фигуру сзади. Это, видимо, было осознанным выбором. Я видел, что он улыбается, странной и нетерпеливой улыбкой.

— Я долго ждал вас, — сказал он. — Я не стыжусь в этом признаться.

— Я приехал, как только смог, — ответил я.

— Понимаете ли, я ведь не мог наперёд знать, прибудете ли вы, — сказал он.

— Ваш мальчишка был весьма настойчив, — сказал я, — а до него этот Росси.

— Я имею в виду Африку. — Голос его был мягким, суховатым и беззаботным. — Здесь для этого причин с каждым годом всё меньше. Я часто размышлял. Фактически, мне кажется, и дня не прошло в этом году без таких раздумий. — Продолжая держаться спиной к подсвеченным снаружи окнам, он переместился к скрипнувшему плетёному диванчику и сел на край. — Вы хотите выпить, — произнёс он.

— Нет.

Комната была завалена бытовым мусором африканского фермера-холостяка: пустые жестянки из-под парафина, бутылки, инструменты, катушки, запчасти для двигателей. Он не глядя сунул руку за спину и заученным движением извлек бутылку.

— Я пытался рассуждать рационально, — сказал он, наливая из неё. - По мере того, как шло время и дела здесь ухудшались. Я преисполнялся уверенности, что башковитому молодому человеку тут делать нечего. И всё же я не мог знать наверняка. Не мог знать, посетит ли вас определённый импульс... откуда угодно. Я даже подумывал вам написать. Однако я понятия не имел, простимулирует вас это приехать или отвратит.

Я тоже сел. Я чувствовал холодный пот, проступающий на затылке и тыльных сторонах ладоней.

— Потом, — произнёс он, — когда я услышал о вашем приезде, я... честно говоря, испугался. Я не знал, что и думать. — Он сдул муху с ободка стакана; к напитку он не притрагивался. — Вы понимаете, тут какое дело, — продолжил он, — это противоречит правилам. Нам... мне и... нам с вами нельзя встречаться.

Наверное, он спятил, подумал я, и в то же мгновение меня захлестнуло чувство дежавю; я его всегда ненавидел, оно у меня вызывало кошмарные ощущения. Я с трудом собрался, чтобы ответить писано и непреклонно. Вытащил записную книжку и карандаш.

— Боюсь, я потерял нить беседы, — сказал я, надеясь, что это прозвучит резко. — Наверное, лучше было бы вам представиться.

— О, — протянул он, снова улыбнувшись безразличной улыбкой. — пожалуйста, оставьте этот самый трудный вопрос на потом.

Я испытал неожиданное абсурдное (насколько мне в тот момент представлялось) сочувствие этой чудаковатой развалине в облике человека, чьи глаза выдавали быстрый спокойный ум.

— Ну что ж, — отозвался я, — тогда начнём с другого, о национальности. Вы, как я понимаю, британский подданный.

— Гм, да.

— А доказательства у вас есть?

Он не ответил.

— Паспорт?

Нет.

— Военный билет? Свидетельство о рождении? Какие-нибудь другие бумаги?

Нет.

— Связи и знакомые в Британии? Родственники? Кто-нибудь, способный поручиться за вас, вытащить вас отсюда?

— Нет, — произнёс он, — никого нет. За исключением вас. Придётся вам это сделать.

— Ну, держитесь, — сказал я.

— Не понимаю, почему для меня это так важно, — сказал он, резко поднявшись и отойдя к окну. — Но я обязан. Я обязан вернуться. Я себе как представлю... умирать здесь, потом быть похороненным здесь, у меня душа в пятки уходит от ужаса. Я обязан вернуться. Хотя я и этого тоже боюсь.

Он отвернулся от окна, и в резком боковом свете позднего послеобеденного часа профиль его обрёл отчётливо знакомые черты.

— Скажите, мать и отец, ваши мать и отец, — проговорил он, — они живы?

— Нет, — ответил я. — Они умерли.

— Очень хорошо, — сказал он, — очень хорошо, — но казалось, что ему стало очень нехорошо.

— Тогда я расскажу вам мою историю.

— Да, лучше бы вам наконец обременить меня ею.

— Это долгая история.

— Неважно. — У меня возникло ощущение, что меня, подобно Синдбаду, поместили в обстоятельства, когда лучше слушать и держать при себе мнение насчёт собеседника, однако первые же слова ходячего призрака не оставили мне такого шанса.

— Меня зовут, — произнёс он, —Дэнис Уинтерсет.

За годы, имевшиеся в моём распоряжении для раздумий об этом, я пришёл к выводу, что он, скорее всего, говорил правду, и что импульс откуда-то (из предыдущей версии настоящего, из более раннего варианта этих обстоятельств) должен был оказывать давление на мою жизнь. Я выбрал министерство по делам колоний и оказался в Африке, да не просто в Африке, а в этой определённой стране: нет, никакая это была не случайность, как, стоило полагать, сказал однажды сэр Джеффри Давенант.

Долгие послеобеденные часы, там, куда я, вероятно, так или иначе прибыл бы в любом случае, я сидел и покрывался потом, слушая его повесть. Хотя, конечно, мне не сразу удалось прислушаться, слишком невероятно всё это было: встреча в Хартуме через несколько месяцев и несколькими десятками лет ранее в прошлом; Клуб за пределами систем отсчёта; аппаратура Лэста. Было похоже, что передо мною безумец, подчиняющий свои фантазии некоей непостижимой логике, бессмысленной, словно ревущий стрёкот насекомых снаружи. Я начал внимательно прислушиваться лишь после того, как стареющий плантатор, человек, возрастом превосходящий уже моего дедушку, поведал об одном своём... моём... нашем поступке детства, тайном, тривиальном и вместе с тем настолько постыдном, что даже сейчас не нахожу я в себе сил рассекретить его; и знать о том мог только Дэнис Уинтерсет.

— Итак, — произнёс он, потупясь, — итак, теперь вы мне наверняка верите. Вы меня выслушаете. Мир не таков, каким вы его мнили, но и не таков, каким мнил его я в вашем возрасте. Я расскажу вам, почему это так, и понадеюсь, что мой рассказ в череде себе подобных станет последним.

И тогда я узнал, как он очутился на дороге, ведущей к Грооте-Шууру, тем вечером в 1893-м (был он тогда, конечно, молодым человеком, двадцати трёх лет), с револьвером «Уэбли» в нагрудном кармане, тяжёлым, словно сердце; изумление и страх отягчали его так, что он буквально шатался. Тропический костюм, который он вынужденно надел, был чудовищно жарким: жилет и рубашка с жёстким воротничком, пробковый шлем, тяжеленный, словно корона. Подойдя к резиденции, он услышал устрашающий рёв львов из вольера: надо полагать, больших кошек в тот момент как раз кормили.

Дом был большой и неустроенный, видимо, совсем новый, деревья ещё не разрослись, лишённые аромата цветы — гортензия, бугенвиллея, канна — только начинали затягивать огромные пространства; несколькими десятками лет позднее, когда он в последний раз видел это здание, растительность буквально душила его в своих объятиях.

— Родс лично встретил меня у порога — так получилось, что он в тот миг как раз выходил на вечернюю прогулку, — и приветствовал, — сказал мой собеседник. — Мне кажется, больше всего в Сесиле Родсе впечатляла самая труднозаметная его черта: полное отсутствие самомнения. Был он наименее самовлюблён среди всех известных мне людей; не чужд показухи, но внутренне целостен, как только что снесённое яйцо, если прибегнуть к старой французской присказке.