Читать книгу 📗 Порядок вековой - Краули Джон

— Но, — продолжил он, — мне иногда снится, как я лежу на постели в Грооте-Шууре, и ко мне входит человек, не Родс, но другой, человек в чёрном пальто и котелке, и я смотрю в его лицо, словно в прогнившее зеркало, и он рассказывает мне невероятные вещи.

А ещё я знаю, что львиного вольера в Грооте-Шууре не было. Родс хотел его обустроить, запланировал, но так и не осуществил этого намерения.

Летом того года Родс — жив-живёхонек — отправился в Пондоленд, чтобы добиться концессии от неуступчивого вождя по имени Сикгау. Дэнис Уинтерсет — тот, который мне рассказывал эту историю — сопровождал его.

— Родс вывел Сикгау на кукурузное поле, где мы предварительно, по его приказу, установили пулемёт Максима. Родс и вождь постояли мгновение на солнце, и Родс дал знак; мы несколько секунд обстреливали посевы из пулемёта и скосили большую часть кукурузы. Когда воцарилось молчание, вождь остался стоять недвижим. Родс мягко обратился к нему: «Видите? Вот это произойдёт с вами и вашими воинами, если вы продолжите создавать нам проблемы».

Мне такая стратагема показалась убедительной и, пожалуй, гуманной. Сработало. Впоследствии, однако, пришлось нам применять пулемёт Максима против людей, а не только посевов. Родс понимал, что матабеле так или иначе придётся усмирять, иначе все труды по созданию государства белых к северу от Замбези обессмыслятся. Мы нашли предлог вмешаться в свару матабеле с машона и вскоре развязали полномасштабный конфликт с матабеле. Туземцы сражались храбро, до ужаса храбро; они, в конце концов, были первоклассными воинами и не без оснований полагали, что натиску их копий никто в тех краях не сможет противостоять. Помню, как они накатывали на пулемёты волна за волной, а мы косили их, словно урожай кукурузы, они падали, и накатывала следующая атака. Сердце разрывается. Молишь, чтобы они это прекратили, не ходили больше в атаку, а они прут и прут. Снова и снова они накатывали, снова и снова мы косили их. О, эти озадаченные, смятенные лица. Никогда позабыть мне их.

И, Господи, какую чухню потом несли газетчики, славословили мужественную южноафриканскую полицию, выстоявшую под натиском многократно превосходящих разъярённых туземцев! Единственный, кто видел, как обстояли дела в действительности, — автор того идиотского стишка. Беллок, если правильно помню. Ну, ты должен знать. «В любых невзгодах выручает нас Максим, и ничего тем неграм не поделать с ним». Всё очень просто. Как любил говаривать Родс, правда всегда проста.

Он вытащил из кармана большой носовой платок и промакнул им лицо и глаза. Конечно, стояла жара, но мне показалось, что он плачет. Проливает слёзы лени.

— В той войне с матабеле я встретил доктора Джеймсона, — продолжал он. — Леандра Старра Джеймсона. Ни до, ни после не встречал я человека (а мне доводилось знавать многих хитроумных и извращённых людей), которого бы возненавидел так остро и с первого взгляда. Я, конечно, почти ничего о нём не знал; он был уже давно мертв и неизвестен в том году, каким его помнил я в своем бывшем прошлом, в единственной известной мне версии тех событий. Джеймсон проявил себя большим поклонником пулемёта Максима. Он захватил с собой несколько штук в трансваальский рейд 1896 года, рейд, повлёкший войну с бурами, уничтоживший репутацию Родса, положивший начало упадку Империи. И мне довелось это увидеть. Идиот.

К счастью, в самой той войне я участия не принимал. Я был на севере, помогал прокладывать железную дорогу Кейптаун-Каир. — Он усмехнулся, показалось даже, что сейчас расхохочется, но этого не произошло; он только снова утёр лицо. Такое впечатление, подумал я, словно он у меня на допросе и повествует обо всём этом под угрозой дыбы или избиения полицейской дубинкой. Если честно, я мечтал уже, чтоб он заткнулся. Но я не смел вымолвить и слова.

— Я возмещал недостаток инженерного опыта смутными воспоминаниями о том, когда и где однажды предстоит пролегать этой дороге. Телеграфная линия уже достигла Уганды; следующая остановка была намечена в Вади-Хайфе. С рельсами не так нее просто. Я стал кем-то вроде скаута, разведывал местность, вел переговоры с вождями. Пулемёт Максима мне в этом, безусловно, помогал. Я как следует освоился с этим оружием.

Повисло новое молчание, выдававшее очередной приступ внутренней борьбы. Мне представлялось, что он хочет, но не осмеливается, сказать: Я совершил то, чего не должен был совершать, а того, что должен был, не совершил.

— Родс заплатил пять тысяч фунтов либеральной партии, чтобы они не покидали Египта, ибо там его железную дорогу предстояло вывести к морю. Но потом, конечно, план всё равно развалился, и произошло это в Германской Танганьике. Никакой дороги из Кейптауна в Каир. Влияние Германии в мире усиливалось, немцам нужна была собственная империя. Родса это подкосило. К тому времени я сделался профессиональным железнодорожником. Несуществующая Угандийская железнодорожная компания с радостью наняла меня: я, знаешь ли, пользовался уважением среди негров... Наверное, каждая миля дороги, прокладываемая через джунгли к побережью, отмечена костями: чума крупного рогатого скота, лихорадка, набеги нанда. То и дело мы вешали захваченных воинов нанда на телеграфных столбах, в назидание остальным. Когда железная дорога пришла в Момбасу, я был уже пожилым человеком. А Сесил Родс умер.

Умер от старой сердечной хвори, которая, собственно, и заставила его податься в Африку. Он дышать не мог в ужасающе жаркое лето 1902 года; такой жары не помнили старожилы. Он бродил по комнатам Грооте-Шуура, пытаясь перевести дух. Лежал в сгущавшихся сумерках кабинета и не мог дышать. Его попытались переселить в приморский коттедж, поместили лёд между потолком и железной крышей, остужая воздух: весь день махали индийскими опахалами. Он вдруг решил, что возвращается в Англию. В Англии апрель, апрельские дожди. Холодная весна, казалось Родсу, исцелит его. Для него на борту лайнера компании «Р&О» оборудовали специальную каюту, с электровентиляторами, охладительными трубками и кислородными баллонами.

В день отплытия он скончался. Его погребли в Матобо, на месте, которое он выбрал сам. Лицом к северу.

Он выразил желание, чтобы героев матабельской войны погребли там вместе с ним. Я тоже мог бы там покоиться, но не думаю, что моё имя найдётся в списках участников конфликта. Я думаю, что моего имени в истории вообще не отмечено; ни в справочниках Угандийской железной дороги, ни в реестре постояльцев отеля «Маунт-Нельсон» за 1893 год. Я так и не отважился проверить.

Этого я не понял, хотя почувствовал холодную дрожь между лопаток.

Он пояснил, что Исходную Ситуацию нельзя вернуть, но можно примерно восстановить, ведь один за другим приходили моменты, когда Дружество должно было вмешаться — и не вмешивалось. Исходная Ситуация секунда за секундой восстанавливалась, и все его приключения в прошлом уходили в область неистории, пока новое будущее опережающими темпами затирало его старое прошлое.

— Попытайся представить, каково мне было, — сказал он, понизив голос до шёпота от усталости и тоски. — Всем прочим кажется, что время идёт себе, ну, и идёт своим чередом, история марширует вперёд. Но для меня всё иначе. Противоположность кошмара, от которого пробуждаешься в холодном поту, с облегчением осознав, что катастрофы не случилось, рокового шага удалось избежать; я видел, как реальный мир постепенно замещается другим, кошмарным, который все принимали за реальность, покуда не осталось ни чего ни в прошлом, ни настоящем, что было мне знакомо, и я не оказался в положении вестника к Иову: и спасся только я один, чтобы возвестить тебе ^{6}.

Я снова вижу сон про лес, растущий в море: сон без людей и событий, вообще без чего бы то ни было, кроме исполинских дендритов, огромных масс опали, недвижимых бесприливных вод, простреленных солнечным светом, но затемнявшихся до полной непроглядности глубоко внизу. Кажется, что там снуют стайки рыб или птиц, поскольку листва от чего-то едва заметно колышется; в остальном же — тотальная неподвижность.