Читать книгу 📗 Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин

Так у меня возник интерес к Фалесу. Уже три недели этот интерес граничит с одержимостью.

Про Фалеса написано гораздо больше, чем про него известно, и даже если мы говорим «известно», это совсем не наверняка (какое уж там наверняка через 2.500 лет), а с весьма тщедушной долей вероятности. Платон (устами Сократа) сообщает нам, как Фалес загремел в колодец, потому что вечно ходил задрав голову к звёздам. Аристотель полемизирует с Фалесом, отчасти вполне академично, но тоже сбивается на басни. Дескать, как-то раз, высмотрев среди звёзд предвестья небывалого урожая оливок, Фалес арендовал все маслобойни в окрестностях Милета. Когда оливки поспели, маслобойни оказались завалены заказами. Фалес заработал уйму денег; насмешники были посрамлены. Сообщается также, что, согласно Фалесу, все вещи под завязку набиты богами.

Независимо от того, насколько все эти анекдоты далеки от истины, легко представить, как они возникли. Никаких загадок. Анекдот от Филодема/Эпикура не даёт мне покоя именно потому, что я не могу взять в толк, кто и зачем мог его придумать.

Второй источник, в котором он попадается, из Оксиринха, эллинистического города примерно в 150 км от Каира – сначала вверх по Нилу, потом ещё немного в сторону. На папирусах P.Oxy.6111-6 (все шесть опубликованы Обществом исследования Египта в томе за 2007 г. среди контрактов на продажу зерна и расписок о поставке мяса римскому гарнизону) сенсационно нашлись две первые главы «Истории астрономии» Эвдема Родосского – и это только с одной стороны. На другую сторону папирусов в обратном порядке переписан текст ранее не известного сочинения, вероятно, того же Эвдема. Сочинение, судя по всему, замышлялось как хронологический путеводитель по философии. Фрагмент начинается с Фалеса и обрывается на соображениях Архелая Физика по поводу возникновения жизни (из прогревшейся влажной грязи, кстати сказать).

Эвдем Родосский, один из способнейших учеников Аристотеля, был на хорошем счету почти у всех античных авторов, которые на него ссылаются. Поэтому можно только пожалеть, что лишь пять из двенадцати сухих строк о Фалесе на P.Oxy.6111 посвящены анекдоту Филодема. Пожалеть и при этом отметить, что Эвдем приписывает авторство анекдота Анаксимандру («Анаксимандр пишет…»), который был учеником Фалеса и умер через один-два года после него.

Что ещё более удивительно, то место, где «Анаксимандр пишет…», всплыло ещё в конце 2001 г. на страницах так наз. «Палимпсеста Викандера». В 1904 г. шведский любитель древностей по имени Ула Викандер купил на базаре в Загребе средневековый хорватский миссал, т. е. руководство по богослужению. Миссал, к радости Викандера, оказался самой ранней из дошедших до нас книг на глаголице. Радости на этом не кончились: жена Викандера Лидия вскоре заметила, что глаголический текст на пергамен(т)е нанесён поверх смытого греческого. Ценность позднего текста не позволила Викандеру подвергнуть манускрипт варварским химическим манипуляциям, которые тогда были в ходу, и палимпсест благополучно долежал до двадцать первого века. Смытый греческий текст прочитали в Кембридже, не поверили своим глазам и прочитали ещё раз, созвав для верности международную толпу экспертов. По общему заключению, он представляет собой примерно две трети сочинения Анаксимандра «Сфера» с комментариями неизвестного пергамского философа, жившего не позднее 200 г. до н. э.

Текст Анаксимандра содержит несколько неожиданых отступлений, местами почти лирических, и одно из них сообщает нам самую подробную версию филодемовского анекдота. Примечание пергамского комментатора такое: «Теофраст утверждал, что Стагирит [т. е. Аристотель] считал эту историю измышлением Анаксимандра». Почему Аристотель не верил Анаксимандру – не совсем ясно. С одной стороны, Анаксимандр, по собственному заявлению, во время кончины Фалеса находился в Аполлонии, то есть в нынешнем болгарском Созополе, и пересказывает события с чужих слов, что подозрительно. С другой стороны, если примерная дата его смерти верна, то данная часть «Сферы» написана не позднее, чем через два года после описываемых событий. Учитывая, что «факты» из жизни античных мыслителей нам известны, как правило, по сплетням людей, которые не то что в глаза не видели этих мыслителей, а вообще жили три-четыре века спустя, рассказ Анаксимандра о смерти учителя написан по горячим следам и заслуживает определённого доверия.

Сам я не знаю, верю ли Анаксимандру. Измыслил он этот эпизод, честно пересказал чужие фантазии или же так всё и случилось на самом деле – все три варианта кажутся мне одинаково невероятными. Хочется допросить свидетелей, поднять архивы и выехать на место событий, но свидетели уже две с половиной тысячи лет лежат в могилах, все архивы перечислены выше, а на месте событий Турция и благородные руины, и даже море на километры отступило от бывшего берега. В связи с этим недоумение моё переросло в зудящее беспокойство, против которого есть только одно средство. Здесь (извините за дешёвую параллель) как в любви: когда понимаешь, что с самой лучшей в этом году и городе женщиной точно ничего не выйдет, остаётся сесть и написать об этом беллетристику.

(Мы видим, таким образом, что садиться и заглушать собственное бессилие сочинением худ. лит-ры придётся по самым разным поводам. До самого конца.)

Рассказывают, что в последние годы своей жизни Фалес Милетский имел обыкновение каждый девятый день отправляться в одну из двух гаваней Милета и встречать торговые корабли.

Если б не преклонный возраст, он ходил бы чаще, ибо корабли прибывали ежедневно. Колонии и фактории Милета исчислялись десятками. Ионийские купцы, мастера и наёмники добирались если не до краёв известного грекам мира, то, по крайней мере, до самых глухих окраин.

Пока были силы и здоровье, Фалес лично успел побывать и купцом, и мастером, и наёмником. Он поставлял этрускам греческое вино и правильные греческие сосуды для его употребления. Он закупал египетский папирус, видел пирамиды и измерил их высоту по длине тени. Служа в войске фараона, он убивал людей с чёрной кожей и жарился под нубийским солнцем, палившим прямо из середины неба. Он мёрз на северном берегу Чёрного моря, взвешивая снег и сравнивая его плотность с плотностью воды. Взволнованный до слёз, он стоял на атлантическом побережье в финикийском Ликсусе и думал, что видит внешний океан, опоясывающий все обитаемые земли и (где-то далеко за горизонтом) исполинским водопадом срывающийся в Праокеан, безбрежный и вечный. Он изводил вопросами вавилонских звездочётов; ему хватило греческой наглости показать дворцовым инженерам Навухудоносора, как можно усовершенствовать цепные насосы, подававшие воду в висячие сады.

Когда стала приближаться старость, Фалес был владельцем обширных античных знаний, трёх кораблей и десятка лошадей. Вскоре он понял, что отныне пределом его странствий будут милетский порт и гора Микале, до которой в былые дни он добирался за четверть часа. Два корабля он продал, один отдал Анаксимандру – ученику и племяннику. Анаксимандру же отошли почти все рабы. Дольше всего Фалес цеплялся за лошадей, нехотя раздавая их по одной. Двух самых дряхлых, теряющих зубы кобыл в конце концов отправил на мясобойню. Взамен завёл крепкого осла.

Из рабов оставил себе расторопного иудея Зэраха, которого привёз из Вавилона, и хромого нубийца Телефа. Нубийца Фалес купил в Навкратисе, когда тот был ещё мальчиком. Купил из любопытства: ему хотелось знать, сможет ли ребёнок с чёрной кожей научиться говорить по-гречески совершенно так же, как настоящий грек. Каких-нибудь полтора года спустя Телеф заговорил на безупречном ионийском диалекте. Для верности Фалес научил его писать и заставил вызубрить всю «Илиаду». Итогами эксперимента остался доволен.

Стоит пояснить, что Фалес самозабвенно чертил и царапал где попало результаты измерений, но не писал связных текстов. В его юности всё, что не имело отношения к торговле, писалось стихом, а стихи у юного Фалеса выходили корявые. Они хронически выбивались из размера. Позднее новая молодёжь в лице Анаксимандра начала писать прозой и советовала Фалесу сделать то же самое, но он отмахивался и продолжал полагаться на восторженных учеников, которые жадно ловили его мысли вслух и тут же записывали. Эти записи, однако, бывали бессвязны, а в наиболее тяжёлых случаях оказывались полной околесицей. Как только Телеф справился с «Илиадой», Фалес попробовал диктовать свои размышления ему. Нубиец быстро наловчился превращать услышанное в гладкие тексты, снабжённые вводными оборотами и промежуточными выводами. Более того, у него был прекрасный почерк. А когда глаза Фалеса подпортила старческая дальнозоркость, Телеф сделался незаменим. Он читал вслух размеренно и чётко.