Читать книгу 📗 Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин

— Не то чтобы знают… — Она чуть не брякнула “It has no propositional form”, но в последний момент одумалась. — Они чувствуют, у кого он есть.

Сразу после шести вечера у тёти Иры была встреча с научным руководителем. Зайцева пошла вместе с ней, взяв с собой рюкзак. Тётя Ира пообещала, что можно посидеть в главном здании университетской библиотеки. У этого здания, как у «Порт-Артура», было имя, торжественное и мгновенно вылетающее из головы.

Пока они разговаривали на кухне, погода испортилась. На улице накрапывал дождь. Зайцева собрала волосы в резинку, подняла воротник куртки и спрятала руки в рукава. Сначала она хотела достать из сумки зонтик, но тётя Ира шла без зонтика и даже не застегнула до конца ветровку, из кармана которой всё так же торчал надорванный конверт.

В этот раз они прошли под железнодорожными путями рядом с вокзалом. В переходе было много людей, они спускались торопливым потоком с платформ – только что прибыли два поезда. Теперь, когда Зайцева знала, что в будущем человечества то же самое, что и в прошлом, лица людей казались особенно красивыми. Она с трудом заставляла себя не пялиться на мужчин и женщин, которые возвращались с работы в соседнем городе; на бездомного, продававшего журнал про бездомных; на молодую цыганку в форменной одежде восточнославянских бабушек, которая играла на гармошке и пела без слов мелодию из «Крёстного отца».

Чтобы отвлечься, Зайцева спросила тётю Иру про диссертацию. Зайцева не представляла, как можно по собственной воле заниматься историей гидрометеорологии, ей такое увлечение казалось не менее фантастическим, чем встречи с мёртвыми родственниками. Тётя Ира, наверное, видела это. Поначалу она говорила скупо, как будто извиняясь.

В истории науки, сказала она, интересно то, что никакое, даже самое завалящее, явление природы не даётся без боя. Возьми любую пустяковину, которую нынче проходят в третьем классе, – и окажется, что умнейшие люди бились над ней веками. Тётя Ира вспомнила книгу, которую читала в кафе, и очень смешно рассказала, с какой высокомерной, сухой издёвкой (книга вышла в 1965 году) автор-англичанин, крепкий задним умом, излагал наивные рассуждения учёных мужей прошлого о том, почему пар поднимается, а облака висят в небесах.

Постепенно она увлеклась, начала описывать в подробностях, как лучшие умы Европы бились над загадкой ртутного барометра (Почему ртуть поднимается в ясную погоду, а не наоборот?) и кто в конце концов раскусил эту страшную тайну. Зайцева самоотверженно слушала, пока её мысли не разбрелись, пока глаза опять не привязались к прохожим.

Теперь, когда она знала наверняка, что многие из этих людей страдают смыслом жизни, их лица казались особенно счастливыми. Зайцева тоже всегда мечтала как можно больше страдать смыслом жизни и как можно меньше пугаться мужчин в подъездах, мыться ржавой водой, объяснять начальству, что депрессия – болезнь, и трястись от страха, что Варькина страховка не покроет операцию.

Всякий день, когда удавалось страдать смыслом жизни, впоследствии казался праздником. Кто я? Что я? Зачем я? Как жить в этом мире? Как этот мир устроен, и откуда он вообще такой взялся? Когда Зайцева давила тараканов на кухне или выслушивала говношуточки заказчиков про критические дни, она хотела мучиться только такими вопросами, причём с утра до вечера, желательно с писанием стихов и ритмической прозы, а лучше сразу песен, хотя для песен ещё надо было научиться на чём-нибудь играть, потому что в тринадцать лет, когда она клянчила у родителей гитару, ей сказали, что квартира маленькая, что она, Зайцева, всех доконает своим бренчанием, и вообще, этот бзик пройдёт через неделю.

Она смотрела на счастливых прохожих, которые мучительно искали себя, и слушала голос тёти Иры, не разбирая слов и радостно поддакивая. Ей хотелось так идти долго, как минимум час, но центр города был совсем небольшой. Через пятнадцать минут они уже поднимались по склону холма перед библиотекой.

Там тётя Ира засмеялась.

— Прости, Заяц. Я гляжу, доконала тебя история барометра.

Зайцева выпала из транса. Сначала она собиралась замотать головой («Ты что, нет-нет, очень интересно»), но вместо этого засмеялась в ответ.

— Извини, тёть Ир.

— Да ты что, Заяц.

Они дошли до крыльца библиотеки, сутулясь от ветра. У крыльца Зайцева схватила тётиирину руку и не хотела отпускать. Тётя Ира пообещала, что скоро вернётся. «Чай с научручкой» займёт примерно час, сказала она.

Когда Зайцева поверила ей, они вошли в библиотеку. Тётя Ира показала, в какой стороне главный читальный зал. Они обнялись. Мокрые волосы тёти Иры пахли домом.

— Ты про Афины так и не объяснила, — сказала Зайцева, чтобы задержать тётю Иру ещё на несколько секунд.

— Про Афины?

— Почему в других городах оттенок был такой же, как в Афинах.

— Ааа. Из-за женщин. В некоторых полисах женщинам легче было думать о смысле жизни, чем в Афинах. В Афинах с ними обращались, как со свиноматками. А свиноматкам не положено искать себя. У меня, — тётя Ира выбралась из объятий, — книжка дома хорошая на эту тему. Ты как раз теперь… — Она запнулась. — Ты же читаешь по-английски.

— Стараюсь, — покраснела Зайцева.

— Почитай, если будет интересно. Ну, всё. Побежала я.

Тётя Ира бросила взгляд на часы. По логике вещей, дальше она должна была повернуться и уйти. Вместо этого она посмотрела на Зайцеву, как будто время имело прямое отношение к Зайцевой, а не к встрече с научной руководительницей.

— Заяц, — сказала тётя Ира очень серьёзно. — Не уходи никуда, жди меня здесь. Что бы ни случилось. Договорились?

— Само собой! Куда я пойду, тёть Ир?

Когда тётя Ира исчезла за тяжёлой старинной дверью библиотеки, Аля направилась в читальный зал. Главный вход в зал оказался перегорожен – надпись на двух языках объясняла, что из-за ремонта. Аля пошла по стрелкам, развешанным на стенах, и вскоре проникла в зал через другой вход, мимо стеллажей, уставленных бесконечными энциклопедиями.

Стеллажи продолжались и в зале. Они опоясывали его в несколько рядов, забираясь под высоченный потолок. Аля нашла лесенку, которая вела на верхний ярус, и тихо поднялась по ступенькам. Несколько минут она смотрела вниз, облокотившись на перила. Студенты, прекрасные и счастливые, сидели за большими антикварными столами и добросовестно молчали. Шелестели страницы. Мягко щёлкали клавиатуры. За огромными окнами в середине зала начиналась аллея с мокрыми скамейками.

На верхнем ярусе тоже было несколько столиков или, скорее, пюпитров с лампой – для быстрого просмотра книг. Аля подошла к одному из них, сняла с плеч рюкзак и осторожно поставила на тёмное лакированное дерево. Рюкзак был сырой сверху, но вполне сухой снизу. К правой лямке пристала какая-то желтоватая пыльца. Надо было не забыть почистить.

Аля помнила, что положила телефон в главное отделение. Она выдернула ремешки из застёжек, открыла рюкзак и засунула руку внутрь. Она хотела следить за временем, чтобы знать, когда вернётся тётя Ира. Часы на стене читального зала и у неё на руке почему-то стояли.

2017

Фалес из Милета

К (не)счастью, наступил долгожданный момент, когда интеллектуальные похождения древних греков стали пробирать меня не меньше, чем отношения современных мужчин и женщин. Иначе говоря, у текста, начинающегося словами «Рассказывают, что в последние годы своей жизни Фалес Милетский…», появился шанс быть дописанным. Задача упрощается тем, что нет нужды лично страдать, и даже не надо вымучивать из себя сюжет: всё, что я сейчас напишу дальше, – заправленный переживаниями и растянутый домыслами пересказ трёх античных источников.

Первый источник откопали в начале 2006 г. на так наз. «Вилле папирусов» в древнеримском Геркулануме. Пепел Везувия законсервировал Геркуланум для счастливых археологов в один день с Помпеями (вспом. картину Брюллова). «Вилла папирусов» принадлежала родственнику Юлия Цезаря, интеллигентному патрицию-книголюбу, собравшему под своей крышей несколько тысяч папирусных свитков разнообразного содержания. Везувий опалил изрядную часть библиотеки, но при этом сохранил её от гнили и плесени. В XXI веке на обугленном папирусе, обозначенном в каталоге как P.Herc.2774, учёные при помощи многозональной съёмки прочитали сочинение эпикурейца Филодема «О познании природы». Насколько я понял из статьи в «Шпигеле», Филодем, типичный представитель своей школы, не излагает никаких оригинальных идей. Однако он ссылается на не дошедшее до нас письмо Эпикура, в котором тот приводит эпизод из жизни Фалеса Милетского – эпизод откровенно поразительный, даже в поспешном и не совсем внятном пересказе шпигелевского журналиста. Поразившись, я нарыл в интернете полный английский перевод P.Herc.2774 и прочитал упомянутый отрывок.