Читать книгу 📗 Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин

Внутри была связка ключей, помада, расчёска, влажные салфетки, бумажник с банковскими картами, пластиковое удостоверение личности с её фотографией, которую она раньше не видела, сиреневый зонтик, зачитанная книга на английском (Magic, Reason and Experience. Studies in the Origins and Development of Greek Science) – судя по нашлёпке на корешке, библиотечная. И да – телефон там обнаружился тоже, вместе с зарядкой, её телефон из первой жизни, подключенный к провайдеру, которого в Питере никогда не было, но это обстоятельство тоже не успело её озадачить, потому что она стала знать почти всё, что ей полагалось знать, как только увидела цифры «15:51» в углу экранчика.

Среди прочего, в тот момент она поняла, что знает английский и местный язык – знает хорошо, но не как родные, а словно выучила их уже после детства, как позднее выучила французский, – знает на том уровне, когда говорят почти без ошибок и легко подбирают слова, а верная интонация скрадывает невыводимые остатки акцента. Кроме того, она знала, где её дом, о чём шла речь в книжке Magic, Reason and Experience вплоть до места, заложенного мелкой купюрой, и (не глядя) что за женщина изображена на этой купюре.

Она знала ещё тысячу мелочей, из которых состоит чувство уверенности в завтрашнем дне. Перечислять всё не имело смысла, тем более что Алю, зайчатую племянницу, которая теперь сидела у неё на кухне и была невероятно взрослой, больше всего интересовало другое.

— Будешь ещё чай? — спросила она у племянницы.

— Чай?.. — Та опустила глаза и заметила, что сжимает пустую чашку. — Да. Спасибо! Вкусный чай.

— Сейчас свежего заварю.

Пока заваривался чай, она рассказала племяннице о первой ночи второй жизни. После открытия сумки она ещё долго гуляла по городу, наверное, часов до восьми, в переулках её района к тому времени давно горели фонари из книги про Маленького Принца. Ходить по улицам было чудесно и жутко, потому что теперь она знала эти улицы, знала, где что находится, но при этом видела всё в первый раз.

Продукты она тоже выбрала не задумываясь, хотя никогда не покупала таких раньше. Перед тем, как подняться домой, она несколько минут стояла в мокром сумраке во дворе «Порт-Артура» (она знала название), перекладывая из руки в руку пакет из ближайшего супермаркета. Чудесная жуть давила горло так сильно, что было трудно дышать, не плача.

Глаз в ту ночь она почти не сомкнула. Спать в такой квартире, с таким видом на ночной город, казалось то ли кощунством, то ли чёрной неблагодарностью непонятно кому, и она постоянно вскакивала с матраса, застеленного свежим шелковистым бельём, и ходила от стены к стене по пустым комнатам и полупустой кухне (мебель и прочее она купила намного позже). Чем ближе становилось утро, тем беспокойней она искала какую-то недостающую часть себя, но эта часть была похожа на тёмную материю: она явно существовала, потому что на её присутствие указывали многочисленные аномалии в наблюдаемой вселенной, но установить её природу не удавалось, в голову никак не приходила догадка, способная разом связать все болтающиеся нити. Мысли крутились вокруг работы и денег. Она знала с момента открытия сумки, что у неё сейчас нет работы, что она живёт на пособие и сбережения, но это было совсем не то, это было обыкновенным геморроем и ничего не объясняло, и даже не беспокоило, по большому счёту. Она не сомневалась, что легко найдёт работу, как только перестанет с утра до вечера мечтательно ходить по улицам.

Около шести утра она поняла, что больше не может находиться наедине с собой, и решила пойти выпить кофе (первое кафе на вокзале открывалось в пять тридцать).

Она почистила зубы (почему зеркало над раковиной без трещины?), оделась (куда делся её рыжий плащ?), заперла дверь (почему фамилия написана латинскими буквами?), сбежала по лестнице во двор (как хозяева вообще разрешили прилепить на дверь её фамилию?) и, шагая по камешкам к воротам «Порт-Артура», бросила взгляд на часы, чтобы знать, сколько у неё осталось времени на этот сибаритский кофе, потому что Варька по четвергам вставала в школу в семь двадцать.

Часы по-прежнему стояли. Она так их и не завела. Стрелки так и показывали без десяти девять с хвостиком.

— А-а-а-а… — прерывисто выдохнула она, опускаясь на мокрые камешки.

Несколько часов, которые последовали за этим, не стали самыми страшными в обеих жизнях, конкуренция на это звание была слишком сильна. Но это были по-настоящему жуткие часы безо всякой чудесности.

Хуже всего было знать наверняка, что ты умерла. Если б оставалась хоть капля сомнения, можно было бы предпринимать какие-то действия, не важно, с какими последствиями: звонить Бесценной Подруге Лизе (других номеров наизусть она не знала, они остались в первой жизни вместе с питерской симкой), бежать в полицию, искать российское посольство, пытаться всем доказать, что ты жива.

Но с того мига, как у неё подкосились ноги во дворе «Порт-Артура», ни капельки сомнения не было. Её первое тело лежало в холодильнике где-то в Питере, вероятно, уже вскрытое, и фотографии её головы, растоптанной в мясо, уже подшивались к материалам следствия. Зайцева Ирина Анатольевна была мертва во всех смыслах этого слова, поддающихся проверке. Здесь, в иностранном городе, среди чудесных домов металось нечто иное, по имени Irina Zaitseva, гражданка Европейского Союза, которая улыбалась незнакомым людям и лопотала на местном языке. Она не могла никому звонить, не могла доказывать, что она та самая женщина, которую два дня назад убили в питерском лифте, потому что это была неправда, а врать она то ли разучилась, то ли не хотела.

— Но я-то узнала тебя! — перебила рассказ племянница. — Сразу! — В её голосе звенело горькое недоумение. — Я сразу поняла, что это ты сидишь…

— Ну конечно, Заяц. — Она коснулась запястья племянницы. — Ты… всегда меня видела такой.

— Ну какой «такой», тёть Ир? Ты же такая же и была! Я помню, я хорошо очень помню, ты… — Девушка поморщилась, потому что не смогла с ходу найти точные слова. — Ты была такая особенная, шутила всегда так по-доброму. Ты была такая умная, ты рассказывала всегда интересное что-нибудь. Ты знала столько всего интересного! Ты была как будто… — Племянница осеклась, но потом всё же договорила: — Как будто из ненашего какого-то мира… Но ты же из нашего – из – из этого мира?

— Из нашего, Заяц. Честное пионерское.

Столкнуться с иными мирами ей дали только раз – на исходе первых суток добавочной жизни. Прошло часа три с тех пор, как она вспомнила самое страшное. Лил дождь, она сидела в здании вокзала, на скамье между мокрым алкашом, который бубнил про козни ЦРУ, и темнокожей женщиной в рабочем комбинезоне, клевавшей носом в ожидании поезда. Объявляли какое-то прибытие, и так вышло, что миры смешались в середине предложения, после слова «платформа» на местном языке.

Алкаш, рабочая и все остальные люди в её поле зрения внезапно оказались как будто за стеклом, она смотрела на них, как лаборант разглядывает культуру микроорганизмов в колбе, прикидывая, что будет, если повысить кислотность среды или уменьшить аэрацию. При этом каждый человек был не только самим собой – каждый был сгущением в пульсирующей сети, которая окутывала планету. Стоило остановить взгляд на ком угодно, и она видела сразу всю сеть, потому что, в конечном счёте, каждый был связан абсолютно со всеми остальными – со всеми, кроме неё, смотрящей из-за стекла.

Если в пространстве она видела сеть целиком, то во времени только кусками. Она могла выбрать произвольную точку отсчёта в истории человечества и смотреть, как сеть растёт, покрывая новые уголки Земли, как она съёживается во время пандемий, как одни сгущения уничтожают другие, занимают их место, пускают новые ответвления. Временной масштаб просмотра менялся в зависимости от темпа событий, одно мгновение было то годом, то десятилетием. При этом она понимала, что эта перемотка представляет собой грубое упрощение, имитацию того, как на самом деле видят время полноправные обитатели иного мира за стеклом.