Читать книгу 📗 Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин

По интонации, это больше напоминало утверждение, чем вопрос, но Зайцева очень хотела ответить, вернее, соврать, что да, всё у Вари в порядке. Если брать положение дел в среднем за последние семнадцать лет, то и доля вранья, в общем-то, оставалась умеренной. Отец Зайцевой, он же Варькин дядя, всегда баловал племянницу, как умел, мать Зайцевой из кожи вон лезла, чтобы относиться к обеим девочкам одинаково, и в итоге уделяла Варьке больше внимания, чем ей, Зайцевой.

Единственным источником яда была бабушка Зайцевой по матери; она регулярно шипела в присутствии Варьки, что тётя Ира «догулялась», и она же придумала самую отвратительную рифму в истории русского языка: «папашка в каталажке». Зайцева до сих пор тихо ненавидела бабушку за вот это всё, а тогда, в подростковом возрасте, ненавидела очень громко, кричала «гадина!», дверями хлопала и за себя, и за Варьку, особенно когда Варька в семнадцать лет бросила свой пищевой колледж и укатила в Москву вслед за большой любовью (на десять лет старше), и у бабушки лопнул злорадный гнойник в башке, так что брызнуло во все стороны («яблоко от яблони», «выкормили шлюшку» и дальше по тексту).

Московская любовь, конечно, вскоре оказалась мудаком, но мудаком неопасным и даже полезным для личного роста. Варька вернулась из Москвы с иммунитетом против широкого спектра мудаков и закончила колледж в конце концов. Шестой год карьеру делает в питерском общепите, книжки читает хорошие, парня нашла хорошего, сигнализацию он устанавливает и кошек любит.

То есть да, если не брать в расчёт последние два месяца, начиная с того обследования, если отнять жуткий день рождения, на котором только она, Зайцева, знала, почему Варька не в себе, то всё у Варьки в порядке, а также миленько и празднично, как в социальной сети. Посмотри сама, тётя Ира. У тебя же в комнате ноутбук на столе, у тебя роутер для вайфая в прихожей, мигает на полке рядом с Айтматовым, я своими глазами видела.

— Тётя Ира, — сказала Зайцева неожиданно высоким голосом, — Варя больна. У неё опухоль запущенная, рак мозга. Ей операцию будут делать, но она, скорее всего, умрёт всё равно в течение года. Максимум через два года, врачи говорят. А так у неё всё в порядке. С работой и вообще. В личной жизни.

Несколько секунд тётя Ира молча смотрела на неё, плотно сжав губы, так что вместо губ подрагивала вся нижняя половина лица.

— У тебя сейчас не получилось неправду сказать? — спросила она. — Ты хотела просто сказать, что у Вари всё хорошо, и у тебя не получилось?

Зайцева помотала головой.

— Не получилось.

Тётя Ира кивнула.

— Я тоже не могу врать. Сначала пробовала, по привычке. Врать, вводить в заблуждение, недоговаривать. Ни разу не получилось.

Тётя Ира переменила позу и отпила первый глоток чая. Зайцева последовала её примеру. Чай был вкусный, кисловатый, с какой-то ягодой. За стенами, у неизвестных соседей, шумел водопровод. По европейскому городу за окном ползла тень проходящего облака.

— Вы встретитесь? — спросила Зайцева. — Варя тоже попадёт – к тебе – сюда?

Этим вопросом завершалась логическая цепочка в её голове: Варя умрёт, а тётя Ира наверняка знает, что происходит, когда умирают, и тётя Ира призналась, что не может врать. Следовательно, она расскажет об этом правду.

— Я не знаю, Заяц, — ответила тётя Ира. — Я не знаю точно, какие критерии отбора. У меня есть… теория. Вернее, забудь, не теория. У меня есть обрывочная информация. Прожиточный минимум информации. Который мне, видимо, положено знать, чтобы не рехнуться.

— Тебе… можно об этом говорить?

— Ну конечно, Заяц. Никто мне ничего не запрещает. Только врать я больше не могу… Или – или не хочу всё-таки? — Тётя Ира покачала головой, глядя в чашку. — Я, знаешь, с тех пор как здесь… Я плохо чувствую разницу между «не могу» и «не хочу». Мне кажется, у меня это одно и то же.

В тот день закрывали квартальный отчёт. Она возвращалась домой на два часа позже обычного, когда уже схлынул час пик, в вагоне было посвободней, без селёдочной давки, и вероятность того, что какое-нибудь чмо с засаленными пóрами на картофельной роже будет, как накануне, лапать её за жопу, была на порядок ниже. Примерно в половине восьмого она вышла из метро на хлёсткий октябрьский воздух, вонявший бензином и сигаретами. Купила в ларьке чёрного хлеба и пирожок (бешено хотелось есть), пошла вдоль проспекта в сторону дома, давясь липким дрожжевым тестом с капустой.

Обычно она ненавидела свою обязательную прогулку от метро, особенно в тёмное время года, когда боялась срезáть дворами, но в тот раз идти было почти приятно – наверное, из-за духоты, которая чуть её не доконала в офисе (включили отопление), а тут, на улице, наконец отпустила. Да и прохожих было заметно меньше. Она даже дошла до Северного и сделала дополнительный крюк, лишь бы побыть ещё пару минут на воздухе.

Спешить было некуда. Варежка отзвонилась в полшестого, как только Миграняны привезли её с продлёнки (святые люди, они всегда забирали Варежку заодно со своей). Аля, зайчатая племянница, всю неделю ночевала дома в Купчино. А все остальные потенциальные гости, включая Бесценную Подругу Лизу, знали, что по рабочим дням к ней, Зайцевой Ирине Анатольевне, лучше не соваться.

Она не чувствовала себя в безопасности – она чувствовала какое-то нахальное безразличие, когда подходила к подъезду. Впрочем, эффект получился тот же: она утратила бдительность. С последнего явления Христа народу прошло месяцев пять, момент назрел, но ей почему-то казалось невероятным, что Упырь будет караулить именно сегодня, в день закрытия квартального отчёта, в день, когда так легко было идти от метро до дома.

Обычно она соблюдала хотя бы одно из двух правил, в идеале сразу оба. Первое: не входить в подъезд в одиночку, пристроиться за кем-нибудь со знакомым лицом (или даже с незнакомым, если лицо было женское). Второе: держать руку на газовом баллончике (в кармане пальто или в сумочке, если без пальто). Пользоваться баллончиком ей ещё не приходилось, но первое правило, о совместном заходе в подъезд, уже однажды выручило её. Они с Варежкой тогда только переехали на эту квартиру, месяца не прошло. Упырь где-то успел пронюхать адрес, поджидал её у почтовых ящиков. К счастью, она вошла в подъезд вслед за косматым парнем с шестого этажа, похожим на пухлого Курта Кобейна. Упырь (он боялся любых незнакомых людей, включая самых травоядных) проблеял «зраствуйыра» и больше ничего не сказал. Скорбно пялился на них с Кобейном, пока за ними не закрылись двери лифта.

С тех пор Упырь являлся три раза. Дважды приходил на работу, где отделаться было легко, потому что она никогда не выходила из офиса в одиночку. Ещё один раз караулил в подъезде. Пришлось несколько минут слушать его, сжимая баллончик в кармане и не разбирая ни единого слова, только меняющийся тон. Интонации Упыря всегда менялись по одному расписанию, независимо от того, отвечала она ему или хранила молчание. Сначала самобичевание, потом извинения, потом лесть, обиженка, злоба и финальное бешенство.

Баллончик надо было выдернуть из кармана в начале бешенства, на третьей-пятой секунде, пока Упырь не начал хватать её за локти и плечи, – и пшикнуть в орущую гладкую рожу, снизу, под углом, чтоб не помешали очёчки, которые придавали ему такой интеллигентный вид. Она была готова, она бы точно сделала это, если бы на стадии обиженки в подъезд не вошла девчонка-старшеклассница с четвёртого этажа в сопровождении друзей. Упырь мгновенно сдулся, и она заскочила вместе со всеми в лифт, больше не опасаясь, что он бросится следом, что он увидит, на каком этаже, в какой квартире она живёт.

У неё были хорошие правила. Но теперь она махнула на них рукой. Не стала ждать на углу, пока кто-нибудь появится, не нашарила в сумке баллончик. Просто вошла к себе в подъезд, как это делают везучие люди – не замедлив и не ускорив шаг, не оглянувшись по сторонам.

— Здравствуй, Ира! — произнёс Упырь.