Читать книгу 📗 Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин

— Да что ж ты будешь… — простонала она от неожиданности и злости. — Привет, Пырников.

Он виновато улыбнулся, преграждая ей дорогу к лифтам.

— Ты, конечно, права, я не заслуживаю того, чтобы ко мне обращались по имени…

Она злилась на себя (она в той жизни всегда злилась на себя) и поэтому совершила ошибку (в той жизни любой её поступок мог оказаться ошибкой). Ошибка заключалась в том, что она попыталась говорить с Упырём, причём говорить по-человечески:

— Лёша, пожалуйста, дай мне пройти, я очень устала, меня ребёнок ждёт.

Упырь мгновенно вцепился в её слова и заверещал («я тебя не задержу», «я только поднимусь с тобой в лифте», «неужели я не имею права на тридцать секунд твоего внимания», «ведь ты же выслушала бы незнакомого человека», «представь, что я незнакомый человек» и т. д.). Она поняла, что потеряла несколько запасных минут – всю стадию виноватости и всю стадию лести. Упырь сразу перескочил туда, где обиженка плавно мутировала в злобу, – перескочил, потому что ему не дали произнести любовно заготовленную речь (о том, как он всё понимает, какой он проницательный, как он ясней и беспощадней всех видит свои промахи и недостатки).

— Погоди, Лёша, мне звонят, кажется, — сказала она, чтобы дать себе повод снять сумку с плеча и запустить туда руку.

Она до последнего была уверена, что манёвр увенчается успехом. Она сумела найти баллончик, правильно взять его и выдернуть руку из сумки, но Упырь, видимо, что-то понял по её лицу и насторожился, и успел перехватить её запястье прямо у своей груди. Он не выбил баллончик и не выкрутил руку (такие голливудские трюки были ему не по зубам), он просто изо всех сил дёрнул руку вниз, разодрав ей кожу своими музыкальными ногтями для игры на мандолине и других щипковых инструментах семейства лютни.

Рывок был такой резкий, что она потеряла равновесие, покачнулась, стукнулась плечом о бетонную стену, еле устояла на ногах. Упырь что-то завопил, не отпуская её руку с баллончиком, и несколько секунд она слушала его вопли, зажмурившись, чувствуя, как её парализует гадкий страх, знакомый с десяти лет, с парка в Алуште, с той скамейки и картавящего мужика, который увлекательно рассказывал о тайнах дельфиньего языка и медленно задирал ей платье рукой в красивых электронных часах.

Чтобы вырваться из этого страха и из хватки Упыря, она толкнула источник воплей левым, неушибленным плечом. Она вложила в толчок всю массу своего тела, и они оба упали, Упырь чем-то стукнулся об пол, ослабил хватку, она вскочила на ноги и совершила ещё одну ошибку. Бежать надо было на улицу, в сторону проспекта, там ещё ходили прохожие, но она кинулась к лифтам и вдавила кнопку – обеими руками, одна поверх другой, как будто от этого двери могли открыться быстрей.

Открылся грузовой лифт, она успела войти в него и нажать какой-то этаж (кажется, седьмой), но, ещё когда нажимала, Упырь с разбега врезался в неё, отбросил к стене лифта и схватил за горло. Упырь явно не умел душить людей, хватка была неуклюжей, часть его пальцев бестолково скрючилась у неё на шее, и если бы не страх, который опять начал парализовывать её, она бы, наверное, смогла вырваться, оттолкнуть Упыря, выскочить в закрывающиеся двери лифта. Вместо этого она слишком долго смотрела, как дёргается его гладенький подбородок, и дышала, очень часто дышала, словно пыталась надышаться, пока он опытным путём не научился душить как следует.

Потом лифт зашуршал, судорожно пополз вверх, вытряхнул её из паралича. Она закричала, заколотила Упыря руками и ногами, и он отпустил её горло и на мгновение отшатнулся, даже в глазах его что-то мимолётно прояснилось.

— Лёша, а давай… давай чаю у нас попьёшь… — успела сказать она, пока длилось это просветление. Ей казалось, что у неё оставался шанс: позвонить в первую попавшуюся дверь на этаже, где остановится лифт, и спугнуть Упыря чужими людьми (только бы кто-нибудь был дома). Потом, когда он уберётся, позвонить Серёжке, брату, сказать, чтоб приехал, чтобы с ним вместе пойти наконец в милицию. Там изложить всё от и до, за все эти годы, в письменном виде, должно же этого по совокупности хватить на срок, и пусть мама Упыря умоляет всех до посинения («ах, Лёшенька такой нервный, тонко чувствующий мальчик»), пошла она в бездонную жопу, самой надо было не в музыкальную школу гонять Лёшеньку, а научить его быть похожим на человека.

(В той жизни во всём рано или поздно оказывалась виновата женщина.)

Но волшебное мгновение кончилось. Упырь ничего не ответил, даже не заорал. Одной рукой он вцепился ей в лицо, другой снова схватил за шею и изо всех сил ударил её головой об стену лифта – сначала один раз, потом другой, потом третий, потом четвёртый.

Потом она потеряла сознание. Упырь продолжал колотить её головой об стену (методично, словно у него подвисла программа), пока её тело оседало на пол. Когда тело завалилось на бок, он четыре раза ударил её голову каблуком, каждый раз покручивая ногой, как будто давил насекомое. Её сердце остановилось через две минуты с лишним после финального удара. Упырь на тот момент уже удрал вниз по лестнице и, задыхаясь, бежал по детской площадке в соседнем дворе, и лифт тоже приехал обратно на первый этаж, потому что его вызвали парень и девушка с девятого, которые вернулись из магазина слишком поздно, чтобы спугнуть Упыря, но как раз вовремя, чтобы первыми наткнуться на её тело.

Всего этого она, естественно, уже не застала. Последнее событие её жизни случилось между первым и третьим ударом об стену, когда она поняла, что тонко чувствующий мальчик Лёшенька убивает её, и, несмотря на боль, успела вспомнить о хорошем. Этим хорошим почему-то стал тёплый сентябрьский день прошлого года, когда они с Варькой и Алей, зайчатой племянницей, гуляли на Елагином острове, она рассказывала девочкам про то, как древние греки догадались, что Земля шар, и Варьке, как обычно, было всё равно, а Аля слушала, затаив дыхание, и глядела на неё такими глазами, словно она, её любимая тётя Ира, не родила слишком рано, не бросила институт, не вышла замуж за подонка, – иначе говоря, словно она знала всё на свете и жила только так, как хотела.

Вспомнить первое мгновение добавочной жизни было невозможно. За каждым воспоминанием маячило другое, чуть более раннее, и она никак не могла вернуться к самому началу, совсем как Ахиллес, который не мог догнать черепаху из-за бесконечной делимости пространства в голове у древнего грека Зенона.

При этом она была уверена, что первое мгновение находилось в районе одиннадцати утра. От него до открытия сумки прошло часов пять, вряд ли больше, а сумку она открыла без десяти четыре. Во всяком случае, столько времени было на телефоне, который она там нашла.

Ещё она знала, что время от первого мгновения до открытия сумки было самым беспечным и, вероятно, самым счастливым в обеих жизнях. Она видела город и людей вокруг, но не задумывалась, что она делает в этом городе, как она туда попала, где она была раньше, почему все говорят на другом языке. Целых пять часов такие вопросы не имели смысла, всё казалось естественным и неизбежным, как земное притяжение или её имя. Даже видавшие виды банкноты из кармана пальто, которыми она расплатилась за суп и чай в забитом студентами кафе с аистом на витрине, были совершенно в порядке вещей. Она помнила, как машинально пересчитала сдачу, которую ей дали на кассе, и не подумала ни о чём, кроме того, что вечером, по дороге домой, надо будет зайти в магазин.

Желание заглянуть в сумку тоже пришло как бы между прочим. Её не осенило вдруг: «Ой, интересно, а что у меня там такое в сумке». Она просто сидела на скамейке в аллее за главным зданием университетской библиотеки, смотрела на октябрьские деревья, и ей захотелось узнать, сколько сейчас времени, но часы на руке стояли («Забыла завести», — подумала она), а телефона в пальто не нашлось. Следовательно, телефон лежал в сумке. Тогда она открыла сумку. Свою привычную серенькую сумку, которую купила на Сенной, когда ходила на курсы бухучёта.