Читать книгу 📗 Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл

И я отвечаю что-нибудь вроде: «Джейн, да я никогда толком его не знала».

Когда наступает мой черед рассказывать о своем браке, я не могу быть столь же откровенной. Для меня это непозволительная роскошь. Постыдная тайна, связавшая нас с Фрэнсисом, заставила меня пускаться в хитроумные измышления, которые выглядят чуть ли не чересчур правдоподобными. Я отшлифовала свои штампы на загляденье. Как трудно быть женой знаменитости, как жизнь с настоящим творцом похожа на американские горки: то свет, то тьма, то взлет, то падение, — как постепенно подвергалась эрозии моя собственная индивидуальность. И ни слова о моем бездействии в тот вечер, когда Фрэнсис пришел ко мне в дом с сумкой на плече. Ни слова о моей фаустианской сделке — о том, как я вышла замуж за убийцу Перси ради интересной и комфортной жизни. Но мы с Джейн часто говорим о своем детстве, о наших отношениях с родителями, и сходимся в том, что у нас обеих отняли часть жизненного пространства в пользу наших братьев. Эти обсуждения становятся еще более пылкими, когда в них принимает участие Рейчел, приезжающая нас навестить. Джейн не интересует поэзия брата, да и никакая другая тоже. Она злится на себя за то, что извела свое детство на Фрэнсиса и его нужды. Что же до «Короны для Вивиен», то история с ней ее забавляет. Она никогда не спрашивает меня, куда я дела эту поэму. «Такой шум и гам подняли, а ведь мало кто читал даже те его стихи, которые свободно продаются в магазинах!»

Но у нее теплые воспоминания о том приеме на мой день рождения, который теперь по-идиотски именуют Вторым Бессмертным ужином. «Ах, какой это был вечер! Какая славная компания! А ты знала, что Шелдрейки разругались и потом всю ночь успешно восстанавливали отношения? Кто-то из кейтеринга, менеджер или официантка, уронил на пол одну из моих лучших мисок, а потом Джон Бейл рассказал нам, как он оперировал змею, которую задавили на дороге! И Фрэн читал свою поэму. Это тянулось до бесконечности. Я ужасно боялась заснуть, терпела изо всех сил! Нехорошо так говорить, Вивиен, тем более что он написал ее специально для тебя, но ведь неплохо, что эта поэма потерялась, как по-твоему? Уж больно длинная!»

Я не помню ни змеи, ни разбитой миски. Прошло почти шесть лет, и мы с Джейн пережили тогда разные вечера. Память прицельно избирательна. Из несущественных моментов у меня в памяти застряла очередная истерика Фрэнсиса по поводу климата. Все благоразумно молчали, однако спустя годы стало ясно, что он был неправ. Думаю, он это понимал. В «Короне» он опроверг сам себя, хотя никогда не признал бы этого. Он трудился над ней так упорно, что отменил все договоренности и не выезжал из дому три месяца. Я никак не могла встретиться с Гарри и соскучилась по нему. Накануне приема я не поленилась доехать до самого Ледбери: Гарри попросили прочесть в этом городке дневную лекцию о Джоне Мейсфилде, который там родился. Мы провели вместе пару часов в скрипучей спальне над тюдоровским пабом. К моему удивлению, Гарри заявил, что ему «иногда сдается», что он меня любит, вследствие чего он никак не может согласиться написать биографию Фрэнсиса. «Это было бы слишком большим свинством, даже для меня».

Комната над старинным пабом напомнила мне о наших пеших экскурсиях с Перси и гостиницах, где мы обычно останавливались. На обратном пути из Ледбери слезы застили мне глаза. Я съехала в придорожный карман и отдалась своему горю и мукам совести, которых не облегчили минувшие годы. Придя в себя, я посмотрелась в зеркальце над приборной панелью и мельком увидела на заднем сиденье коробку шоколадных конфет, цветы и клин сыра «стилтон» — прикрытие для моей экспедиции на случай, если Фрэнсис спросит о ее цели. Это зрелище заставило меня на некоторое время замереть в размышлениях о моей непреодолимой тяге к изменам, которая в другие, менее скорбные моменты представлялась лишь естественной формой жизнелюбия. Я уже явно была для этого старовата. Здесь, на замусоренной обочине, я чувствовала себя удовлетворенной и мечтала о простой жизни без или за пределами секса. Чего бы я только не достигла, будь мои мысли свободными! Но часом позже, в миле от Амбара, я наткнулась на лежащую поперек дороги дубовую ветку. Молодой местный фермер помог мне ее убрать, и когда я поблагодарила его и отправилась дальше, мне померещилось, как мы с ним... Ничего серьезного, но достаточно, чтобы на несколько минут повлиять на ясность рассудка.

Шоколадные конфеты и прочее предназначались для завтрашнего вечера. Вся эта суета вокруг моего пятьдесят четвертого дня рождения принесла мне меньше хлопот, чем могла бы. Мои обязанности сводились к минимуму. Привезти еду и сервировать стол должны были сотрудники кейтеринговой фирмы, а позаботиться о винах обещал сам Фрэнсис. Мне оставалось только расставить цветы, устроить друзьям прогулку по осеннему саду, а позже угостить их конфетами. Еще месяц-полтора назад я узнала, что Фрэнсис пишет мне в подарок поэму и хочет прочесть ее вслух за ужином. Не могу сказать, что я ждала этого с нетерпением, — скорее, покорилась неизбежному. Он показал мне пергамент, на котором собирался записать окончательную версию. Сейчас я уже не помню, откуда мне стало известно, что он намерен уничтожить все черновики и предварительные заметки. К той поре я успела привыкнуть к его чудачествам.

Моя беззаботность или равнодушие распространялись и в других направлениях. На следующий день, когда Гарри приехал в усадьбу вместе с Джейн, ни его, ни меня ничуть не смущало наше вчерашнее свидание. Мы выработали иммунитет к своим рутинным предательствам, и то, что Фрэнсис щедро угощает джином с тоником своего зятя, который наставляет ему рога, больше не казалось трагическим или хотя бы интересным. С годами чувство вины притупилось почти до полной незаметности. Если бы я задумалась об этом, то вспомнила бы, что за время существования нашего союза у меня было двое любовников, а у Фрэнсиса — не меньше дюжины любовниц, причем некоторых он успел забыть. Объявить наши отношения свободными выглядело бы для нас банальностью или ретроградством. Ложь подтверждала значительность. Мы шли на риск, обманывая друг друга, а стало быть, ценили наш брак достаточно высоко.

О приеме, посвященном моему дню рождения, писало столько людей, которых там не было, что приводить мелкие подробности, еще не стершиеся из моей памяти, как будто слегка неловко. Я словно забираюсь в чужой дом, чтобы вернуть украденное. Стояла чудная погода, необыкновенно теплая для октября. Менеджер и официантка из кейтеринговой фирмы прибыли пораньше и взялись за работу, наша обычная компания приехала с подарками, и Фрэнсис оделил всех аперитивом из большого термоса. Я, наверное, повела кого-то из гостей в сад, чтобы полюбоваться поздними розами. Не помню, о чем мы говорили в саду или позже, в доме. Скорее всего, о российской аннексии Крыма — Фрэнсис зациклился на этом событии и изучил его во всех деталях. Если мы не поможем Украине выгнать русских, кипел он, Европа очень скоро столкнется с новой и крайне жестокой главой в своей истории. Остальные присутствующие, вероятно, считали, что он преувеличивает, но не хотели вступать в дискуссию. Фрэнсис был упрям как баран и имел в своем распоряжении факты, которые никто не мог оспорить. К тому же они приехали отдыхать, а не препираться. Я переключила общее внимание обратно на розы. Слава богу, вскоре Фрэнсис повел Криса смотреть самоходную газонокосилку, которая требовала починки.

После захода солнца сразу похолодало, и мы уселись вокруг камина. Наверное, Фрэнсис заговорил об изменении климата с такой горячностью потому, что ему не давало покоя предстоящее выступление. Даже по его меркам он был чересчур агрессивен. Все наши друзья уже слышали, как он распространяется на эту тему, но ничто не могло его остановить. Мне хотелось дать ему хорошего пинка. От смущения все пили больше обычного. Особенно Гарри — он выглядел нездоровым, и казалось, что ему не терпится уехать. Он пил вино, как пиво. Потом, задним числом, я даже порадовалась, что мы все так напились. Внимание и память пострадали, и очень кстати. Я не помню даже, какие блюда нам подавали и как они были приготовлены, хотя знаю, что мы никогда больше не прибегали к услугам этой фирмы. Но я помню речь Гарри перед чтением поэмы. Он говорил без бумажки и откровенно перегнул палку, так что вышло что-то вроде пародийно-экстравагантного подражания поэтическому стилю Фрэнсиса. Примерно так же он вел себя в Шелдонском театре, когда представлял звезду публике. Иногда я ловила его взгляд и видела в нем пьяное ликование. Он продолжал громоздить комплименты, пока у Фрэнсиса не иссякло терпение и он не велел ему заткнуться.