Читать книгу 📗 Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл

— По мне, так надо, — повторил он. — Я ж не книжку пишу, а говорю как мне привычно. В действительности я мог бы ввернуть и чего поумнее, но на самом деле это было бы для меня неестественно. Де-факто — спору нет, что и де-юре, — это ваш дом, но, пожалуйста, не учите меня, как надо разговаривать. Фактически это невежливо. И если вы перестанете ко мне цепляться, мы с вами поладим — и не только по форме, но и по факту.

В этот момент все могло пойти совсем худо. Мне доводилось видеть, как Фрэнсис впадает в ярость и по меньшим поводам, но тут Гарри, воспользовавшись очередной паузой, громко хохотнул.

— Фрэнсис. Тебя уели!

Это разрядило атмосферу, и у моего мужа хватило ума уступить — тем более что у него не было разумной альтернативы — и присоединиться к общему смеху, уже разгорающемуся за столом. Он сказал Крису:

— Вы очень убедительно все объяснили, и я признаю, что был неправ. Факт есть факт.

Крис протянул к Фрэнсису бокал, они чокнулись, и с тех пор, поскольку всем уже стало ясно, что Крис не позволит себя шпынять, отношения между ними оставались вполне приличными. Со временем Крис помог нам решить множество проблем с Амбаром. Он латал протечки на крыше, разбирался с септиком и увеличил вчетверо скорость входящего трафика на наших компьютерах. А в тот вечер, немного позднее, Джейн спросила его, откуда он знает про стилистическую окраску и синонимические ряды.

— Да ничего я не знаю. Когда Фрэнсис в первый раз на меня наехал, я полез на полки Гарриет. Она показала мне пару учебников по стилю, и я вычитал, что он бывает нейтральный, разговорный и так далее. А то некоторые шибко ученые чудаки иногда начинают требовать от всех подряд, чтобы они говорили как в парламенте или на худой конец как по писаному. В общем, смех один.

Вскоре после нашего стилистического ужина Фрэнсис отправился в Нью-Йорк по приглашению Еврейского культурного центра. Я решила остаться дома. Крис приехал к нам чинить изгородь. В первый день он не успел закончить работу, и я предложила ему чаю с пирогом. Я угощала его в маслодельне, и мы славно поболтали. Пригласить его в спальню было моей идеей. Он все повторял: «Вы уверены?» Я отвечала утвердительно. Возможно, в каком-то смысле он заменил мне Томаса Эйкенхеда. Для взрослого у Криса были на удивление детские ресницы, длинные и темные. Голый он оказался приятным сюрпризом. Я и забыла, как выглядят молодые тела. Мои любовники старели вместе со мной или опережали меня. К жировому валику на талии мужчин постарше волей-неволей привыкаешь. Давным-давно, когда мужские животы были подтянутыми, я не думала, что причиной тому юность их обладателей. Я просто считала это нормой для человеческой фигуры.

Ремонт изгороди занял больше времени, чем рассчитывал Крис. На пятый день я сказала ему, что пора закругляться. Фрэнсис скоро приедет. Крис кивнул и улыбнулся, а перед тем, как уйти, поцеловал меня в щеку и просто сказал: «Спасибо», а я положила руку ему на плечо, легонько сжала его и ответила: «И тебе спасибо». Это было самое чистое завершение короткого романа в моей жизни. Но оно положило чему-то начало, и вскоре мне стало невтерпеж. Теперь я поняла, что маслодельня — идеальное место. Через три недели Фрэнсис улетел на Ямайку, на литературный фестиваль. Как только он сообщил мне по телефону, что приземлился благополучно, я решила, что приглашу Гарри к ужину. Не знаю, что он сказал Джейн, но вечер прошел хорошо, и я успокоила свою совесть резонным соображением, что Фрэнсис на Карибах тоже времени даром не теряет.

У нас с Гарри сложился порядок, который не делал нам чести. Как только Фрэнсис куда-нибудь уезжал и я убеждалась, что он добрался до пункта назначения, Гарри появлялся в Амбаре. На случай неожиданного возвращения моего мужа мы по-прежнему запирались в маслодельне, обеспечивая себе возможность побега через заднюю дверь. Свою машину Гарри всегда оставлял в десяти минутах ходьбы. К тому времени ему было уже под шестьдесят, но как любовник он не изменился — такой же умелый и предупредительный и при этом такой же отстраненный, как и всегда. Конечно, мне льстило, что он до сих пор находит меня привлекательной. Тогда как раз обсуждалось, возьмется ли он за биографию Фрэнсиса, и по причинам, которым я не могу найти оправдание, это добавляло нашему возобновившемуся роману пикантности. Мне нравилось поддразнивать Гарри по этому поводу. Напишет ли он о нас, посвятит ли нам отдельную главу? Мы встречались украдкой, как оно всегда и бывало, — вполне допускаю, что лишь в таких условиях и могли процветать наши отношения. Мы поддерживали их еще несколько лет, пока он не заболел. Единственный период, когда между нами возникла некоторая напряженность, наступил после ужина в честь моего дня рождения. Тогда у нас с Фрэнсисом все как-то разладилось, и я навещала Гарри в Оксфорде, на его старой квартире в Саммертауне. Всех, включая свои дневники, я предупреждала, что еду к племяннику Питеру в Лондон. Гарри тогда сходил с ума по «Короне» и требовал, чтобы я ему ее показала. Для редактора Фрэнсиса такое желание было логичным. Он наседал на меня. Я отказывалась много раз и в конце концов написала ему жесткое письмо, что-то вроде: «У меня свои планы. Я не желаю это обсуждать и хочу, чтобы ты больше никогда меня об этом не спрашивал». Должно быть, эта записка отправилась на ритуальный костер Джейн.

Две недели тому назад архив Киченера в Университете высокогорья и островов уже состоял из одной макулатуры вроде театральных программок, уведомлений о похоронах, писем агентов по торговле недвижимостью и меню торжественных ужинов по случаю вручения литературных премий. В глубине коробок лежит то, что мы натаскали из корзинок для бумажного мусора, с вымаранными именами и датами. Всего в архиве двадцать семь коробок, и теперь любой ученый может убедиться, что там нет ничего полезного, потратив на это две-три недели. При жизни Гарри не пользовался известностью в Шотландии, однако когда-нибудь бландиведы им заинтересуются. Мне жаль памяти о нем, потому что иногда мы хорошо проводили время. Но Джейн твердо решила вытравить ее полностью. Наверняка она видела и кое-какие упоминания обо мне, прежде чем бросить их в огонь. Поразительно, что она не держит на меня зла. Когда я спросила почему, она заявила, что женщины никогда не могли устоять перед Гарри. То ли цепляясь за соломинку, как свойственно жертвам безответной любви, то ли избегая конфликта со мной, она винит только его. Я промолчала. Мы остаемся счастливыми компаньонками в безопасных пределах невысказанного. После того как она откопала в холмах над Смирисари какую-то необычную глину, ее вазы, чайники и тарелки стали пользоваться хорошим спросом по всему Арднамерханскому полуострову.

Она работает в пристройке за домом. Я люблю заходить туда по утрам с чашкой кофе и смотреть, как новый горшок обретает форму, вращаясь в ее чутких мокрых руках. При этом в ее напряженном взгляде светится материнская нежность. Но иногда в кухню доносится яростный вопль: это значит, что ее снова подвела печь. Во время долгих прогулок мы говорим о наших покойных мужьях и о том, что́ мы поняли в замужестве о самих себе. За много лет Джейн выгоняла Гарри трижды, потом начинала скучать и принимала его обратно, хоть и знала, что своих обещаний он не выполнит. В итоге она смирилась с его изменами, чтобы не разрушать семью и не травмировать детей. Она любила его и считала, что без него не проживет. Но когда он умер, обнаружилось, что проживет, и очень даже неплохо, — и тут взял свое ретроспективный гнев. Детей она растила в одиночку, хлопотала по хозяйству, работала в своей студии до глубокой ночи, а Гарри тем временем вел беззаботную холостяцкую жизнь. «Он даже с трудом вспоминал, как их зовут».

Мы обсуждаем ее тридцатипятилетнее замужество так, будто я не имею к этой грустной повести никакого отношения. Это наш важный молчаливый уговор, хотя иногда Джейн грустно замечает: «Конечно, ты знала его почти так же хорошо, как я».