Читать книгу 📗 Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен Грэм

КАРТА ТОГО, ЧТО ВНУТРИ

Стивен Грэм Джонс

Для Келли О'Коннор: спасибо

Мне было двенадцать, когда я впервые увидел, как мой мёртвый отец пересекает комнату от дверного проёма кухни до коридора, ведущего назад, к подсобке.

Было 2:49 ночи — это я восстановил уже потом.

Я стоял рядом с пыльной шторой, задёрнутой поперёк переднего окна гостиной. Я оказался там не намеренно. На мне были только трусы. Никаких огней.

Лучшее моё предположение: незадолго до этого я смотрел в переднее окно, в заросли и пустоту, раскинувшуюся перед нашим домом. Об этом говорил привкус пыли в горле: на окне лежал тонкий её слой. Наверное. Я вдыхал её носом, потому что лунатики целеустремлённы — их не занимают подробности или последствия.

Если бы лунатикам было дело до подобного, я хотя бы надел бы шорты, а если уж пытался что-то разглядеть снаружи, то и очки тоже.

Лунатизм — это значит быть одержимым, да. Но не чем-то чужим, если по-честному. Одержим ты самим собой. Именно ты сам переставляешь ногу за ногой. Это не имеет смысла, но я не думаю, что это и обязано — по крайней мере в конечном счёте. Если что эта одержимость собой и говорит тебе, так то, что где-то глубоко внутри сидит настоящий ты, который весь день пытается пробиться наверх, выглянуть. Только у него получается, лишь когда защита слаба. Когда ты спишь.

На следующее утро — такова была моя обычная процедура после ночи, проведённой в брожении по дому словно мертвец, — я выходил на солнце и обследовал примятую траву и утоптанную землю на восемьдесят-сто футов перед передним окном. Мама была на работе, мой младший брат Дино прирос к какому-нибудь мультику, так что никто не выйдет на крыльцо, не крикнет: что ты там ищешь?

Если бы пришлось ответить, я бы сказал: ищу то самое, что искал прошлой ночью. Я надеялся, что моё бодрствующее я уловило какую-то закономерность в рельефе утоптанной земли, или зарегистрировало тусклое старое кольцо вытащенной пивной крышки, которое на самом деле поднимает ветхую фанерную дверь и открывает... что? Мне было всё равно. Что угодно. Что-нибудь. Старый склад фейерверков, зарытый труп, заглушённый колодец — неважно.

В тот день, когда я найду что-нибудь, это будет значить, что мои ночные блуждания имеют смысл.

Иначе я просто сломан, правда? Иначе я просто игрушка, которая просыпается ночью и натыкается на стены.

Но в то следующее утро мои шарящие пальцы не нашли ничего существенного. Только обычный мусор: маленькие стеклянные бутылки, несколько болтов с гайками и шайбами, приржавевшими к резьбе, обрывок ошейника и то ли полузарытое колесо давно исчезнувшей машины, то ли колесо машины, закопанной вверх дном и до сих пор на ней.

Второе мне, конечно, нравилось больше. Но чтобы допустить эту возможность, я должен был удержаться от копания по краям этого колеса.

Когда я оглянулся на переднее окно нашего модульного дома, я вполусилы ожидал снова увидеть силуэт мёртвого отца, стоящего в окне. Смотрящего на меня.

Окно было просто окном. Штора задёрнута, как велела мама, чтобы не пускать жару.

Всё равно я не сводил с него глаз.

Как я бы узнал его с расстояния в длину дома — не по лицу и не по сложению. Он умер, когда мне было четыре, и я сам чуть не умирал от пневмонии, когда Дино был год и жил у тётки, чтобы не заразился, когда мама ещё работала в одну смену. Всё, что у меня было, чтобы понять, как он выглядит, — это фотографии и пара смутных воспоминаний.

Нет, я узнал его той ночью, когда он шёл от дверного проёма кухни в подсобку, по силуэту. Из поясницы торчали шипы, верхняя часть икр выпирала неестественно, голова была тяжёлой сверху и как будто колышущейся, так что ему придётся пригнуться, чтобы попасть в подсобку.

Но — при всём, что на нём было, — он был абсолютно беззвучен. Никакого шелеста, того, что обычно слышно от фэнси-дансера, когда тот готов выйти или только что закончил.

Дело в том, что мой отец никогда не танцевал. Он не ходил на пау-вау, чтобы бороться за призовые. Одно из немногих, что я о нём помню: он не называл традиционалистов у городской колонки или в магазине «пережитками», как я слышал от других. У него слова всегда перемешивались — у Дино тоже, — так что у него получалось не «пережиток», а «перебежчик».

Отец не был ни пережитком, ни перебежчиком. Он не говорил на языке, не знал историй и не переживал, что не знает. Раз-другой в год подписывался тушить какой-нибудь пожар, но не ради защиты родных земель предков. Потому что при подписании выдавали зелёные шерстяные штаны. Их он продавал охотникам к осени. Раз в год, рассказывала мама, он обычно приходил домой в трусах — со свёрнутой в плотный комок двадцаткой в руке, чтобы резервационные псы её не вынюхали.

Вот мой папа, каким я его знаю.

Но в год-два после того, как он то ли утонул, то ли его утопили — истории ходят разные, и каждая имеет смысл, — когда мы ещё жили на резервации и его сёстры иногда нас смотрели, они рассказывали нам об отце в нашем возрасте, когда его глаза ещё были широко открыты от мечтаний.

Он был помешан на луках, стрелах и повязках на голову, говорили они, — игрушечных, из торговой лавки. Я представляю: когда ты вырастаешь в ковбойских краях, то западаешь на сёдла, сапоги и аркан. Когда вырастаешь в индейских краях, телевизор объясняет тебе, как быть индейцем. И начинается это с луков, стрел и повязок. Они — захватывающая часть твоего наследия. И их всегда найдёшь в сувенирной лавке.

В те годы отец всегда сидел на трибунах пау-вау, рассказывали его сёстры — ну, мне и Дино, но Дино было год-два, так что истории, думаю, просто пролетали мимо него.

Меня же это задело. Что отец смотрел на тех танцоров с предельным вниманием, повязка туго стянута поверх волос. Как будто пытался впитать всё это, чтобы наполниться. Чтобы стать этим.

Кто бы не захотел надеть костюм фэнси-дансера? Это был бы очевидный следующий шаг.

Пышные накладки на спине, нарукавники, бисер, крутые мокасины до колена — и боевая раскраска. Она делает тебя похожим на убийц-инопланетян из космических фильмов. Когда лицо вот так — чёрное с белым — ты автоматически прищуриваешься как стрелок, как будто смотришь на Америку через столетия.

Я могу представить отца, прищуривающегося вот так на трибуне все те годы назад. Он притворяется. Он ждёт.

— Он был бы лучшим танцором среди нас, когда выпрямился бы снова, — сказала мне одна из его сестёр. Сама она не танцевала, но, проигрывая это снова в голове, я думаю, она говорила обо всех индейцах на всей резервации — может, даже на всей цепочке пау-вау. Она говорила, что если бы отец направил ту же энергию и дальновидность на свой наряд и свою программу, что и на поиск приключений после заката, его никто бы не смог остановить.

Вот как принято говорить о мёртвых, особенно о мёртвых индейцах. Всё о нереализованном потенциале, а не о реальных достижениях.

Мой отец, мой папа — он мог бы стать лучшим фэнси-дансером среди нас.

Вот почему я узнал его в ту первую ночь, когда он пересекал гостиную, потом кухню.

Его сапоги. Его накидки. Его силуэт фэнси-дансера.

В смерти он стал тем, кем никогда не смог в жизни.

И теперь он вернулся.

Или — был здесь несколько шагов.

Моё сердце колотилось от того, что я хотел назвать страхом, но что на самом деле было надеждой.

Наш дом, как я сказал, был модульным.

Можно уехать с резервации, но уровень дохода всё равно поселит тебя в резервационный дом, правда? Я однажды слышал, как мама говорила это по телефону, и оно прилипло к внутренней стороне моей головы так, что я понял: я буду коситься на этот уголок изнутри черепа всю оставшуюся жизнь, наверное.

Однажды я прочитал, что у детёныша слона нет пищеварительных ферментов, необходимых для жизни. Но он может их получить — и получает — поедая навоз матери.