Читать книгу 📗 Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен Грэм

Учителя читали нам из поурочных планов, поднимались руки, раздавались порции еды. В туалете, на доллар, который я стащил из маминого кошелька, я купил тюбик коричных зубочисток. В этой школе они были последним писком — все пытались переплюнуть жгучесть предыдущей пачки. Я вставил одну между зубами, но жидкая корица в тюбике нашла порезы на губе и дёснах и выжгла глаза.

— В точку, — сказал парень, который мне её продал, хлопнул по плечу и оставил меня у держателя бумажных полотенец.

После школы я заставил Дино смотреть со мной полицейские сериалы. Что значило: он делал то, что всегда — стекал с дивана, будто я не замечу, вытаскивал игрушки из-под журнального столика и водил, летал и ехал ими по ковру между мной и телевизором.

То, по чему я понял, что папа чует его, что сейчас прямо под этой частью пола, — шоу ушло в сплошные помехи.

Значит, он поднялся. Вылез из земли, выбрался из своего кокона, — как бы это ни работало. Это уже не имело значения. Разобраться во всём не изменило бы того, как всё должно идти.

Что мы могли против него?

Ничего.

Даже если бы он не был мёртвым и не призраком, он всё равно был бы нашим папой, правда? Что может сделать шестиклассник и третьеклассник и мама против папы? Когда пьяны — можно уйти, спрятаться. Но единственное, что собирался пить папа, — это мы.

Дино, по крайней мере.

Было ли это тем, что мне следовало сделать, чтобы спасти себя и маму? Оставить Дино как жертву? Обменять его на нас обоих?

Никто из копов в моих сериалах никогда бы так не сделал. Даже с самым страшным преступником.

Потому что справедливость. Потому что так правильно.

Дино запустил superhero action figure вверх — пикировать обратно на конвой динозавров: динозавры на прицепах грузовиков, все в ряд, — и я узнал её: та самая, которую я вытащил из-под дома. Значит, она осталась у меня в кармане, мама нашла в стирке и вернула в комнату Дино. Естественный жизненный цикл игрушек. Даже тех, которых прокусили, частично переварили, а потом каким-то образом возродили целыми.

Причина, по которой я так отчётливо видел эту фигурку — белый снег позади на экране.

Когда она пикировала вниз, полицейский сериал прояснился.

Вместо того чтобы говорить Дино: делай это снова, — и в жизни не сделает, — я ждал, когда это произойдёт само.

Тираннозавр отбил супергероя, и тот кувыркнулся вверх, в потрескивающий белый снег на фоне, потом собрался, прицелился, пошёл вниз, левый кулак вперёд, и когда он бросился на этого открытого, готового к бою, тяжёлого металлического тираннозавра, мой детектив на экране защёлкнул наручники на ещё одном преступнике. Картинка была достаточно чёткой, чтобы видеть крохотный ключик, который он держал в зубах и сплюнул вниз в решётку ливнёвки у бордюра — просто чтобы показать этому плохому парню, как скоро он выберется из этих наручников.

Но сериал меня больше не волновал.

Той ночью, когда мама задержалась слишком долго в каждой из наших комнат — как будто хотела сказать «прости», непонятно за что, — и когда она остановилась с посудой на кухне, я прокрался в комнату Дино с моим шипящим тюбиком зубочисток. Их особая убойность, как я слышал, — одна капля перцового баллончика, украденного из маминой сумки.

— Повернись, — сказал я Дино, и он сделал это без вопросов, и это заставило меня ненавидеть себя и весь мир.

Синяк за ухом — я должен был с первого взгляда узнать в нём кран. Там кожа так плотно натянута на кость — не схватишь никакой кожи. Там нет мяса, нет мышц.

Именно это делало это место хорошим для папы? Он что-то тянул изнутри костей Дино? Коленные чашечки у него тоже такие же сырые? Косточки на запястьях?

Неловким он при этом не становился.

Он становился медленным. Цифры ускользали из головы. В рот моего мёртвого отца.

Синяк стал хуже — глубже, темнее, шершавее, так что мне напомнил кошачий язык.

Я откупорил тюбик, намочил указательный палец и обмазал им всё это жгучим красным.

Дино напрягся, каждая мышца его маленького тела сжалась, но он не повернул голову.

Это для него не было новым.

— Чтобы тебе стало лучше, — прошептал я ему.

Глаза у него были крепко зажмурены. Он кивнул — да, ладно, давай, — но я уже закончил.

Я легонько подтолкнул его боком пальцев.

Он посмотрел на меня и выдохнул — прозрачная слюна нитью потянулась в подушку, и мне это напомнило озёрную воду. Ту, в которой люди тонут.

Стоя там, я пообещал себе: если у меня когда-нибудь будут дети, я буду другим.

Это обещание каждый индейский ребёнок даёт когда-нибудь.

Но ты искренне говоришь это. Так искренне, изо всех сил.

Второй раз, когда я увидел мёртвого отца, пересекающего кухонный дверной проём в коридор к подсобке и к комнате моего младшего брата, — это был технически мой тринадцатый день рождения. При всём, что произошло за ту неделю, единственным, кто вспомнил, оказался учитель физкультуры. Все мы заносили даты рождения в анкету физподготовки, а он для чего-то развесил их на стене в порядке этих дат.

Без него я, наверное, тоже забыл бы.

Ноги у меня были холодные, ногтевые пластины синие.

На этот раз я использовал шнурки, чтобы пережать кровообращение. Потому что они лучше держат узлы. И делал каждую ногу отдельно, чтобы сразу не грохнуться.

Притвориться спящим я не мог, и рисковать этим тоже не хотел — я не знал никакого триггера для лунатизма, но устал стоять на страже прошлые несколько ночей. И от того, что лицо пыталось срастись в какое-то подобие себя. Я пару раз задрёмывал, то есть. По крайней мере, я знаю, что просыпался, когда верхняя губа присыхала к оконному стеклу — причина именно верхней: когда лицо медленно скользит к окну и мышцы шеи бросают его во сне, оно сползает, пока верхняя губа не закатывается на мокрое, — это останавливает медленное падение.

Когда я втягивал язык обратно в рот, привкус был металлический. Не имело смысла, но, может, у стекла нет своего вкуса. Может, именно поэтому напитки в нём подают.

Что я хотел — это видеть сны. Или нет, я хотел большего. Я хотел видеть сны и помнить их.

Следующий раз я проснулся потому, что меня что-то разбудило, я знал.

Это другое пробуждение — когда в маленьких косточках уха ещё живёт призрак звука.

Это скрипел пол в гостиной.

Значит, папа теперь был плотным. У него был вес, который он отдавал — и о котором надо было думать.

Может, он сам только сейчас это понял.

По крайней мере, второго скрипа ещё не было.

В стекле я видел его отражение — смутное и близкое.

Полный наряд. Тот фэнси-дансер, которым он всегда хотел быть.

Мой папа.

Горло у меня дрожало. Моё сердце было бы его барабанным боем.

— Когда ты умер, — сказал я ему — как будто копил с четырёх лет, — я весь плакал. Ты, наверное, знаешь. Только это было не из-за тебя. Я плакал, потому что мама плакала. Из-за твоих сестёр. Я даже не мог вспомнить, как ты выглядишь, — до поминок.

Никакого ответа.

Но — я слушал каждой частью тела — наконец был выдох.

И дышать он тоже снова учится, значит.

— А Динёр, — сказал я, — он вообще тебя не помнит.

Мой план состоял в том, чтобы это как-то выпотрошило его. Но план держался на предположении, что ему всё ещё не всё равно.

По-настоящему мы ему были нужны лишь для того, чтобы превратиться в будущее, которое он уже считал своим.

Если я смогу помешать.

Я резко развернулся, superhero action figure зажата в кулаке как оружие — я понятия не имел, что она может ему сделать, просто знал: она связана, и потому что часть её прошла через Дино, она имеет значение, является какой-то нитью привязанности, — но его уже не было: ушёл, продолжил путь. Может, секунды назад.

Если он уже достаточно плотный, чтобы скрипеть, чтобы дышать, — может, это была последняя ночь. Может, этой ночью он выпьет Дино досуха, оставит его с открытыми глазами и мёртвым в постели, ещё одна трагедия на черте бедности.