Читать книгу 📗 Троесолнца - Шунина Наталья

Притянув Владу к себе и закрыв глаза, я очутился в тёмном зале. Из темноты грозно на меня уставились картины деятелей Просвещения. От мраморной лестницы шёл холод, а мои озябшие, худые пальцы нервно расстёгивали молнию на брюках, я вошёл в неё, затем послышалось шорканье туфель. Это коричневые заношенные туфли старого профессора. Он плохо видит. Но даже слепой он — авторитет. Нина его уважала. Я продолжил, затем, вцепившись в руку, поволок её в мужской туалет и там кончил в рот.

— Да-а-а, люб… тебя, — простонала Нина невнятно, отирая рот и пытаясь меня поцеловать.

Когда она вышла первая, её однокурсник сиганул от двери как заяц. Это спор, смогу ли я взять Нину в туалете… я выиграл литр X.O… То было время беспощадной пустоты и мой собственный эксперимент над тем, как действует зло. Убедившись в полной мере, как мерзко оно затем разделывается с тобой, препарируя твою жалкую тушку на мелкие куски, я отложил свои опыты. Но они ко мне возвращались спонтанно — не как гости, а как хозяева. Но есть и другая пустота, которая близка к красоте, хоть её и невозможно назвать красивой. Лёжа с Владой, я вспомнил о Нине, она вообще была тождественна в моём сознании понятию зарвавшегося греха. Я снова не мог расслабиться и наслаждаться своим «земным благом» — сгруппировался, как будто стою с копьём перед хищником.

И со всеми пластами, которые улавливало моё восприятие и между которыми я мог перемещаться, как будто перебирал радиостанции, или осознавать их одновременно всё сразу, был ещё пласт реальности постели. Тут меня мучили ревность и сомнения. Она лежала, изящно раскинув ноги и облокотившись на локоть. Пальцы с красными ногтями она запустила в волосы, рассеянно поглаживая их. Лицо слегка отвернула от меня, но я прекрасно мог наблюдать его выражение: мечущееся, затаённое, как будто за этим лицом таилась шахта, в которой день и ночь не покладая рук кипит работа, как будто оно внутри себя хранит ещё с десяток масок-лиц, а я его подловил в тот момент, когда оно их перебирало, пытаясь выбрать подходящее.

И как же гармонично и нежно двигались на фоне лица руки Влады, как обезоруживающе прекрасно раскидывались ноги, как будто обладательница их упоена любовной, сладкой, как нектар, усталостью, как поджимались наманикюренные пальчики ног, посылая тебе мурчащий привет. Думаю, жесты её рук и ног были выработаны годами — ведь какую оду эти руки и ноги пели мужчине! И я бы тоже мог обмануться и посчитать, что это я-я-я стал причиной наслаждения этих чудесных рук, и ног, и тела, если бы… Если бы не моя выработанная профессией внимательность к малейшим преображениям лица, к его микрожизни.

Нет, необязательно нахмуриться лицу, свести брови, раздуть ноздри, выдвинуть подбородок, поджать губы, оскалить скулы, зубы, направить на тебя крутой лоб и зыркать глазами — у всего этого есть фантомы, блуждающие по лицу, которое с развитием культуры и цивилизации уже не может позволить себе подобной экспрессии и вынуждено самовыражаться фантомами: тени гусиных лапок в углах глаз, еле уловимое шмыгание носом, лёгкое сжатие губ, призрак морщинки на лбу, пробежавшая по щеке мимолётная дрожь, не обоснованное поглощением пищи однократное постукивание зубами — всего этого вполне достаточно, чтобы с лихвой погрузиться во внутренний мир человека. Тем более если человек этот является женщиной, гораздо более сохранившей за время развития цивилизации природную мимику.

— С тобой всё хорошо? — отстранённо спросил я, хотя и понимал, что этот вопрос проложит между нами дистанцию и точно не приведёт к её искреннему ответу.

— Всё нормально. Пойду в душ. — И она спрыгнула с кровати как по спусковому крючку и на цыпочках, чтоб казаться выше и игривее, прошла к ванной.

— Возьму ещё у тебя сигарету? — крикнул я.

— Да, — послышался ответ через дверь в шуме воды.

Закурив, я позвонил в бар:

— У вас есть X.O.?

— Да, вам какого года?

— А какой есть?

Двадцать пять лет выдержки и неподъёмная сумма, я снова почувствовал раздражение:

— Принесите «Арарат» и фруктовую тарелку.

И почему она ко мне вернулась? Ведь она явно ожидала меня увидеть в ресторане. Вода шумела и шумела. Нам уже принесли коньяк и фрукты, а я замучился курить (притом что не курю). Я налил и стал рассматривать, как жидкость стекает по стенкам бокала. Наполнив бокал дымом от сигареты и полюбовавшись на него, выпил.

— Выходи поскорей, красота, — позвал я, обращаясь ко всему на свете.

Однако разве неизвестно, что красота бывает на погибель?

— Знаешь, мне как-то не нравится в этом номере, давай мы лучше вернёмся на чердак?

— Как хочешь, — не стал артачиться я.

Пока мы шли, я решил делать то, что умею первоклассно, — всё портить. И будь что будет (вы не поверите, насколько я не переносил ощущение рабской зависимости моего благополучия от её поступков и настроений)!

— Зачем ты вернулась? — стал портить я.

— А почему ты считаешь, что я вернулась? Ты в этом уверен? — Лицо её было сумрачным, немного растерянным (хотя это выражение ей было совершенно не свойственно).

Когда она повернулась ко мне, порыв ветра взлохматил её волосы, как будто по желанию закрыв от моих поползновений.

— Хочешь честно?

— Да.

— Уверен.

— Почему?

— У тебя что-то произошло, сейчас тебе нужен я, — наобум предположил я, желая проверить одну из версий.

— Может, ты прав…

Я её остановил, взял ласково за плечи.

— Я беременна, — глухо отозвалась она.

У меня всё перевернулось раз пятнадцать, двадцать, тридцать… Дурдом.

— Вазген?

— Да.

Я закрыл на молнию куртку и взял паузу, чтобы не броситься ненужным словом или тоном.

— Он знает? — спросил я, снова остановив и обняв её.

Не знаю, почему я её обнимал, может, чтоб скрыть своё искорёженное лицо… Мне хотелось её задушить.

— Да.

— И как он отреагировал?

— Посоветовал гинеколога.

— Чтоб наблюдал за тобой?

— Чтоб сделал аборт.

Проматерившись, я пихнул ногой мусорный бак, а она апатично добавила:

— Уверена, что он так сказал из-за того, что знал о нашей связи.

— Он мудак, — не выдержал я, после бака рыская глазами в поисках нового объекта для выплеска гнева и найдя его в виде зелёного коротенького заборчика детской площадки, — убить ребенка!

— А что ты предлагаешь делать? — неприязненно спросила она.

И действительно, что я предлагал делать?! Что?! Мог ли я (при всех чувствах к ней) принять ребёнка от этого урода, простить её во всём и понести их ношу?.. Мог ли я им обещать спокойную сытую жизнь, когда только вот решил снова связать свою жизнь с художеством, а это значит почти сосать мякиш и совершенно не иметь свободного времени… Как ни крути, я выходил бы пустоплётом, если бы взял бремя на себя, но и убивать невинное дитя я не мог ей советовать…

— Я предлагаю не губить человека, — повторил я.

Она попросила сесть на лавочку, которая стояла на детской площадке. Там было пусто. Она стала подтирать глаза. Они еле заметно слезились.

— Это сложный вопрос, — выдавила Влада, тяжело вздыхая.

— Этот вопрос как раз лёгкий, самый лёгкий! — воскликнул я, взъерепенившись. — Можно делать что хочешь, но не убивать детей.

Влада хмыкнула и с осуждением на меня посмотрела, мол, легко говорить. Я замолчал. Мне казалось, на одной чаше весов лежала живопись, ради которой я готов был изгрызть до мяса собственные руки, на другой — жизнь человека. В моём представлении эти две чаши не могли совместиться: одна перечёркивала другую. И в то же время смутно я предчувствовал, что жизнь, самая свинская и убогая, всё-таки выше произведения искусства.

Мои сомнения могут показаться фашистскими, но для меня всегда искусство было выше жизни (особенно выше моего жалкого свинского существования). Что касается жизни других людей, хоть и самых серых обыденностей, проводящих свои аредовы веки в беспрерывном клацанье кнопок пульта и выборе телевизионного канала, то они, несмотря на всё мое огульное внутреннее сопротивление, оказывались выше искусства. Да-да, вот тот самый жирный тип, уминающий пятый по счёту бургер и смрадно пердящий на весь дом, выше искусства в том самом смысле, что его право на жизнь перевесит право всех божественных миниатюр Бехзаде.