Читать книгу 📗 Этот монстр мой (ЛП) - Абейсекара Шалини

Он улыбнулся.

— Снимай щит.

Другой мужчина имел наглость подозрительно осмотреть его, прежде чем подчиниться. Молнии рассеялись с треском, в воздухе остался висеть дым.

Он поднял скатерть. По крайней мере, они сберегут шёлк.

— Сбрось её с балкона.

У дурака отвисла челюсть.

— Но это привлечёт ещё больше внимания.

— В том-то и дело. Это убийство? Самоубийство? Любовная ссора, пошедшая не так? У каждого будет своя теория. Они напишут нам историю.

— Твоя девчонка может в это не поверить, — мужчина почесал небритую щеку. — Она правда такая особенная? Миленькая, если любишь хрупкий тип, но…

— Она поверит, — отрезал он. Она всегда верила. Заметив, как на лице мужчины расцветает облегчение, он молниеносно выбросил руку и снова вцепился в посиневшую плоть на его шее. — Но выкинешь ещё хоть раз подобный трюк, и с балкона полетишь уже ты.

Дурак кивнул, его глаза слезились от хватки. Отпустив его горло, он проигнорировал короткую вспышку гнева на лице мужчины. Обида была определяющей чертой их союза. Хозяин и его безмозглый, но мощный пёс. Они нуждались друг в друге и ненавидели осознание этого факта.

Девушка дернулась, когда дурак направился к ней. Схватившись за остатки её волос, он потащил её к балкону, встряхивая за скальп, когда она пыталась сопротивляться. Керамические осколки звякали, когда её тело прокладывало путь сквозь обломки разбитой вазы. Он наблюдал за тем, как мужчина колеблется, и вздохнул.

— Таких, как она, будет полно, как только всё придёт в движение, так что просто сбрось её…

— Ты отвратителен.

Он замер, услышав хриплый звук. Девушка, прислонившись к балконным перилам, с вызовом впилась в него взглядом. Он увидел в её глазах осознание неизбежной смерти, ненависть к нему и к этому дураку — всё это было предсказуемо, — но выражение, которое промелькнуло на её искривлённых губах, заставило его повременить. Это была насмешка.

— Ты думаешь, что ты такой умный, — прохрипела она. — Но кто-нибудь заметит. Они будут задаваться вопросом, почему я умерла.

Он присел на корточки так близко к ней, как только мог вытерпеть. По правде говоря, запах, исходивший от неё, был ужасен: горелая плоть, пот и медный привкус крови, от которого у него всегда сводило желудок.

— Люди могут задаваться вопросами, — признал он, стараясь дышать поверхностно. — Кое-кто, возможно, даже сложит всё воедино. Но они всё равно ничего не смогут с этим поделать.

— Эльсары проклянут тебя за это. — В её голосе звучало чистое омерзение.

Он выпрямился:

— Мы молимся одним и тем же богам, моя дорогая. И, судя по твоему состоянию, я бы сказал, что я им нравлюсь куда больше. Но… — он задумчиво замолчал, — мы можем в этом убедиться.

Дурак оживился:

— Ты хочешь сказать…

Жаль. На самом деле он пытался избавить её от этого.

— У нас достаточно времени, чтобы немного повеселиться. Посмотрим, явятся ли Эльсары на зов.

Глаза другого мужчины заблестели, одна рука уже легла на рукоять кинжала.

Он кивнул девушке на прощание, когда дурак начал. Лунный свет ударил в металл. Кровь брызнула дугой на каменные плиты балкона — придётся велеть их как следует вычистить. Её глаза не покидали его лица; ужас и ярость затмевали всякий свет, пока она молила богов и Святых о спасении. Кричала в отчаянии, а затем в агонии.

Он покачал головой. По правде говоря, ей следовало бы поблагодарить его. К следующему утру какая-то непримечательная северная девчонка станет главной темой для разговоров во всей Эдессе. Он дарит ей смерть настолько зрелищную, что она останется в легендах.

— «Девушка с Сидранской башни», — задумчиво произнёс он и улыбнулся, глядя, как она падает в осколки лунного света. — О да. Это прилипнет намертво.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Чаще всего Сарай видела только кровь.

Она находила её повсюду: в багряном вине, которое лилось в кубок вождя Маруса, в лучах заходящего солнца, окрашивающих сугробы Арсамеи в алый цвет. Кровь мерещилась ей даже в прожилках красного дерева на стойке, где дожидались своей очереди десятки начищенных ею кубков. И сегодня ночью она была не единственной, кому она чудилась.

Красноглазый призрак Господина Смерти, казалось, завис над единственной таверной Арсамеи, отчего улыбки сельчан стали какими-то чересчур широкими, а смех — слишком натужным. Разумеется, кроме вождя Маруса. Сидя во главе стола, он хлопал себя по обтянутым мехом бёдрам и разражался громогласным хохотом. Сарай поспешила выйти из его поля зрения: чем больше он пил, тем тяжелее становилась его рука.

— Последний тост этой ночи! — он вскинул кубок высоко вверх, расплескав половину содержимого.

Сарай приподняла бровь. Этот «последний тост» длился уже довольно долго.

— За оценщиков, что каждый год посещают наш скромный городок! — провозгласил Марус. — И за Тетрархию. Да правят они вечно!

Кубки взмыли вверх и со звоном столкнулись. Марус, пытаясь попасть вином в рот, тут же вылил вторую половину кубка себе на лицо. Сарай подавила фырканье и превратила его в чихание, когда Кретус сузил свои слезящиеся глаза и посмотрел в её сторону. Упёршись руками в стойку, он вновь принялся оглядывать свою таверну с хищным прищуром. Сегодня выручка будет знатной. В самой глухой деревушке Ур Динье было так мало поводов для веселья, что визиты оценщиков из столицы превратились в своего рода ежегодный праздник. Праздник, где каждый поднимал бокал за несчастье тех, кого выбрали Кандидатами в Просители. Где люди благодарили богов — и Высоких, и Тёмных — за то, что это не их родных увозят в Эдессу, где им предстоит четыре года учиться за баснословные деньги, чтобы затем, после выпуска, лишить себя жизни.

Такова была Арсамея. Благодарная за то, что у них есть, и благодарная за то, что у других этого нет. И сейчас все были рады лишь одному — что они не вождь Марус.

— Кажется, будто только вчера Цисуре начала учиться в Академии, а она уже заканчивает, — хвастался Марус серебряноволосому мужчине, чья улыбка выглядела застывшей. — Ещё месяц, и она станет Просителем Тетрарха.

— Разве вы не… волнуетесь? — рискнул спросить мужчина, отчего несколько человек за столом напряглись.

Марус отмахнулся:

— Она воспитана в горах. В ней нет той слабости, что свойственна городским. Она справится с работой.

Впервые в жизни Сарай очень хотела, чтобы он оказался прав. Она не могла позволить себе потерять Цисуре вдобавок ко всему остальному, а их письма — какими бы краткими и сухими они ни были — оставались для неё одной из немногих нитей, связывающих с надеждой.

Ещё несколько лет назад такая тревога вокруг Просителей была немыслима. Их ценили за редкий дар: способность выявлять ложь и проникать в глубины памяти обвиняемых, чтобы добывать улики для публичных судебных процессов. Талант настолько необходимый для управления страной, что оценщики прочёсывали весь Ур Динье в поисках подходящих кандидатов, чтобы обучать их в самом престижном учебном заведении страны. Все выпускники пожизненно закреплялись за правительственными чиновниками, а самые лучшие поступали на службу к самой Тетрархии — правящим судьям этих земель. Но четыре года назад Просители Тетрархии начали один за другим сводить счёты с жизнью. Теперь же Кандидаты ценились по совсем иной причине.

— Говорят, в Академии осталось всего несколько Кандидатов. Остальные сбежали из Эдессы, — Этра, новая деревенская целительница — и любовница Маруса, — поджала губы. — Только представьте: сбежать от службы Тетрарху.

— Эта работа проклята, — изрекла Флавия, старейшая жительница Арсамеи. — Разве Кодексы не предупреждают о запретных мирах мертвых и их жажде воскрешения? Что-то преследует Тетрархию. Клянусь Мудростью, я это чувствую.

Сарай подавила фырканье, пока остальные за столом согласно закивали, перешёптываясь. Именно из-за таких разговоров южане Урда считали всех северян отсталыми, лишенными магии горными свиньями. И всё же порой она задавалась вопросом: а не права ли Флавия? Тетрархия¹ скрывала, в каком виде находили тела погибших Просителей, но столичная молва всё же выплеснула наружу шёпот о кромсании конечностей, самосожжениях и кинжалах, вогнанных по самую рукоять в горло. Всё это порождало одни и те же вопросы по всей стране: с чего бы Просителю лишать себя жизни с такой жестокостью?